Tags: Национальный вопрос

Зачем принимают на работу мигрантов



Мой ответ – чтобы обманывать. Причем, обманывают сразу всех: и мигрантов, и местное население, и владельцев бизнеса. Расскажу на примере все того же швейного предприятия, откуда я так удачно исчезла и где познакомилась со звездой Востока Хаёт.

Однажды заходят в цех цыгане - наши женщины инструменты со столов попрятали. У многих из нас были ножницы свои, пинцеты, линейки. Да и казённое, если пропадет – ты за него отвечаешь. Оказывается, цыганский табор пришел к нам работать, шить. Среди них и мужчина был один - сказал, что может делать всё, но его отправили. А женщины остались.

[Spoiler (click to open)]
Даже я с моим нулевым опытом в найме людей понимаю, что цыганки не за работой сюда пришли. Не рабочие у них лица, не трудовые. Не выглядят они, как женщины, которые горбом своим зарабатывают копейку. Впрочем, не буду гадать, что было в голове у цыган, а вот что было у наших? У нашей бригадирши и начальницы производства, которые приняли их, поставили в смену и распределили на них операции.

Ожидаемо, через три дня мы получили горы брака. Я говорю «мы», потому что переделывать работу целого табора цыган сели мы – обычные женщины. Думаете, нам заплатили? Не заплатили и цыганам. А операции в накладных стояли оплаченные. Вопрос: кто получил деньги, если бригадир и начпроизводства – мать и дочь?

Цыган след простыл. Не прошло и три дня – принимают еще одну! Заблудившуюся по жизни молоденькую цыганочку. Казалось бы, вы уже научены горьким опытом, вам за качество отвечать головой, у нас заказчики не с улицы люди, вы сами на ниточке висите (вопрос про увольнение бригадира однажды уже стоял).

Девушке было лет 18 – не знаю, видела ли она в жизни швейную машинку. Ее посадили сзади меня и дали мою операцию. Я посмотрела, что она делает, и тихо охнула. Ей мешки для сахара строчить, и то не доверишь, а у нас - трикотаж. Растянутые, перекрученные горловины футболок, они даже издалека бросались в глаза.

Подошла технолог, после нее – начпроизводства. Крутили-вертели ее футболки, ничего такого не заметили… а через неделю – скандал! Увольняют технолога за то, что она пропустила грубейший брак, увольняют цыганку за то, что она не умеет шить, а вся бригада сидит и переделывает бесплатно.

Я проработала там три месяца, за это время такая схема повторилась два раза.

Москва, район Гольяново



Если выйти в Москве на станции Щёлковская, то покажется, что ты попал в небольшую среднеазиатскую республику. Место это пыльное, рядом Щёлковское шоссе и промзона, и более-менее благополучные люди отсюда бегут. Остаются гастарбайтеры.

Поднимешься вечером из метро, а они уже собрались здесь по трое-четверо; кружками, кругами и группами. Стоят, сидят на корточках, кричат, едят. У них здесь сход.

[Spoiler (click to open)]
Весна в Гольяново начинается не со щебета птиц, а с рёва мотоциклов. Если посмотреть сверху из окна на шоссе, то машины шевелятся, как жуки, а мотоциклы скачут по ним, как блохи. Это продолжается и ночью. После двенадцати трасса освобождается, мотоциклисты собираются в кавалькады, и рев моторов превосходит все мыслимые децибелы. Две секунды – и они скрываются из глаз. Куда они летят? Вероятно, навстречу смерти.

Слава Богу, у нас окно выходило не на шоссе, а во двор, и звуки глохли от густо посаженных деревьев. Зато зайдешь на кухню и почувствуешь себя на цирковом представлении, где прямо на твоих глазах разворачивается смертельный номер.

Выйдя из метро, попадаешь прямиком в шаурмичную. Здесь большие потоки жаждущих шаурмы и лепешки прямо из тандыра, частый завоз продуктов небольшими партиями, всё очень свежее и вкусное. Мы всем районом знали, когда повар ставит тесто, когда начинает выпекать, и когда нужно уже собираться и идти, чтобы не прозевать самую горячую, самую ароматную лепешку.

Муж никогда в шаурмичную не ходит – не может стоять в этой толпе, а лепешки любит еще с Самарканда. Говорит: "Сходи, тебе ведь всё равно, ты среди них растворишься". Пойдешь, встанешь в очередь, и почувствуешь себя в сердце Азии. Читаешь про себя Есенина:

Я люблю этот город вязевый,
Пусть обрюзг он и пусть одрях.
Золотая дремотная Азия
Опочила на куполах.

Низкий дом без меня ссутулится,
Старый пёс мой давно издох.
На московских изогнутых улицах
Умереть, знать, судил мне Бог.


Записалась я в этом районе на фитнес и стала через день ходить через один уютный московский дворик. Что там делается! Дети на площадке один на одном, как яблоки на дереве. Облепили горку, машинки, качели, - вообще, любую кочку и пенек, где можно играть. До чего же плодовитые узбечки (если я правильно поняла). Все дети – их.

Ни одного русоголового среди них не видно, не слышно звука русской речи. Там же мамочки, тётушки, старшие сестрёнки – детвора под присмотром, все благополучные, у всех счастливое детство. Только один вопрос: наши дети не выходят туда гулять потому, что не хотят, или их там вообще нет?



Соседи по площадке



Я живу на втором этаже, рядом с нами занимает квартиру обширная мигрантская семья. Сколько их там, даже пересчитать невозможно. Взрослых женщин, вроде, три; мужчина, кажется, один. Через день его громко рвет в туалете, прям сочувствие к человеку просыпается. Жена, что ли, плохо готовит? Едят несвежие продукты? И куча детей.

[Spoiler (click to open)]
Кто-то из их родственников взял привычку проходить мимо окон и окликивать их - происходит это в 5 утра. Наверное, на работу идет и таким образом приветствует своих сородичей. А может, будит хозяина, чтобы не проспал. Я лично сова, мне трудно заснуть, и вот когда ты к утру наконец-то спишь, а тебе под ухо: гей! Абубырдара! Дома здесь стоят колодцем, каждый звук отражается эхом.

Сегодня этот самый человек шел мимо и начал издавать другие звуки – наверное, он имитировал крик ишака, ну очень было похоже: Иа-иа! Долго кричал, минуты две – для детей, я думаю, хотел их позабавить. Кажется, он был на подпитии. Хотелось выглянуть в окно и сказать: да замолчите вы, наконец! Это уже с отчаяния такие мысли приходили.

А днем вижу, идут три человека: мужчины от 20 до 40. Остановились. Ну, как положено, в окно на второй этаж: гей-гей! Арумбара! Кыр-кыр! Там откликаются. Молодой парень достал какие-то картинки и начал их показывать по одной. Ребенок из окна выкрикивал слова, - видимо, это была азбука. Мужчина постарше достал широкую полосу розовой бумаги и налепил себе на лоб, наподобие того, как у нас на похоронах кладут венчик покойникам. Начал что-то громко пояснять и улыбаться - женщина в окне смеялась. Ну а третий просто пел.

Узбечка Хаёт



Про таких женщин говорят: сахарная. Гладкая, как нерпа. Ей бы возлежать на мягких подушках среди дорогих ковров и кушать виноград, ягодку за ягодкой отправляя в пухлый красноватый рот. Нет, таким не нужно работать. Сидеть за швейной машинкой в цеху? Она вся налита соками жизни, а расходовать их приходится на глупый однообразный труд.

[Spoiler (click to open)]
Взгляд Хаёт никогда не меняется. Она живет в потоке всегда одинаковых, всегда сладких чувств, и грубый окрик начальницы, от которого я вздрогну, пройдет по ней, как рябь по воде. Походка Хаёт никогда не меняется. Если она опоздала на смену, и ее ругают – идет по ряду машин к своему месту медленно, проживая каждый шаг, как хорошая актриса в фильме о любви.

Наши женщины сидят на работе в футболках и спортивках. Такая одежда превратила бы Хаёт в обыкновенную толстушку, и интуитивно она выбирает скромный халатик, который очень нескромно распахивается сверху и снизу, когда она наклоняется или садится. Тело нерпы перекатывается под ним упругими волнами. Утюжильщик Серёжа, наш единственный мужчина в цеху, не может оторвать глаз. Но берегись, Хаёт, – он любовник бригадирши, и твоё невольное кокетство может тебе дорого обойтись.

Хаёт переводится как жизнь, а полное имя её – Хаётхон. «Можно просто Хаёт», - сказала она, когда знакомились. Наши сотрудницы быстро перекрестили ее в Койот, разницу женщина не поняла и откликалась.

Как месяц прибавляет свои дольки каждый день, пока не превратится в луну, так Хаёт каждую неделю прибавляла в весе, пока лицо ее не стало идеальным кругом. Тело тоже стремилось к этому, но для завершенности ему не хватало еще как минимум трети. На удивление, с ростом веса Хаёт росло и ее обаяние. Если русская женщина при таком положении начала бы страдать по загубленной фигуре, то узбечка несла себя гордо и прямо, и чудесным образом красота ее не умалялась, а становилась как бы величественной, монументальной.

Каждые выходные Хаёт ездила к мужу в общежитие и в понедельник опаздывала на работу. Он жил где-то на другом конце Москвы, - кажется, что-то строил. «Я ездила к мужу», – отвечала она на выговор начальницы. Звучало это так, будто «я была в церкви».

Хаёт сидела на распошиве - это подгибка низков и рукавов в футболках - и беспощадно била в трикотаже дыры тупыми иглами. Она считала, если затупилась игла – дело техника следить за этим и менять вовремя, а она просто швея, которая выполняет свою работу. Потом целую смену порола. Когда было испорчено несколько партий изделий, да так, что пришлось укорачивать их на 2,5 см и подключить к переделке всю бригаду, ее сняли с этой операции. Я думала, уволят.

Но одно из волшебных свойств Хаёт состояло в том, что она могла найти подход к любому человеку в любой ситуации. Наверное, если бы в средние века ее приговорили к смертной казни, Хаёт придумала бы способ убедить палача отпустить её. Просто феноменальная способность договариваться и избегать наказаний – с нее даже премию не сняли после этого случая. Но наказала ее сама судьба. После злосчастных футболок Хаёт поставили на электронож, подкраивать мелкие детали, и там она, живя, как всегда, в полусне, потеряла кусочек пальца, самую подушечку. Кость, к счастью, оказалась незатронутой, но случай был очень болезненный.

Непонятно было, куда ее такую ставить, и что доверить ей. Не выгонять же? Посадили на мою операцию «закрыть росток киперной лентой» - это высокотехнологичная операция, выполняется в 5 или 6 приёмов, но оплачивается очень дешево. Как пошла она клепать ростки! В два приёма - у нее уже готова дневная норма. То, на что я трачу целый день, она изготавливала за пару часов. Качество было не плохое, оно вообще отсутствовало. Так могла бы шить выпускница швейного училища, которая не посещала занятий.

Отдел качества, который возвращал мне футболки за малейшее виляние строчки, забирал у нее всё, как с закрытыми глазами. Что она им говорила, чем оправдывалась? Хотела бы я послушать. Но закончилось тем, что спустя месяц из отдела качества выгнали приемщицу за невыполнение своих обязанностей, а начальница была под вопросом. На этом месте я попрощалась с работой в швейном цеху, пошла искать себе лучшей жизни и не знаю, что у них было дальше. Хаёт осталась - её перевели на место уволенной приёмщицы.

Швея Айгуль



На второй своей работе я познакомилась с таджичкой. Она ходила полностью закрытая, с ног до головы в каких-то платках, только самый центр лица был виден - от бровей до губ. Лоб и подбородок спрятаны. А стояла такая жара! Коллектив был женский, поэтому Айгуль приходила и сразу же снимала с себя головное покрытие и платье; под платьем обнаруживалось еще одно маленькое платьишко и штаны. Это же надо так укутаться. Маленького платьица и штанов она ни за что не снимала, хотя мы все работали в майках, а вместо юбок повязывали вокруг бедер кусок ткани – так телу легче дышать.

[Spoiler (click to open)]
Таджичка маялась в своих одеждах, пот с нее тек ручьем. Когда к одной из наших сотрудниц приходил муж, она в панике бросалась одеваться, то есть напяливать второй слой одежды: второе плате, платки и шапочку. Да – там еще шапочка присутствовала. При мужчине Айгуль должна была показываться плотно укутанной, видны могут быть только кисти рук (запястья закрыты) и обувь. По ее покрасневшему и взмокшему лицу, по тому, как судорожно она одевалась, было понятно, что для Айгуль это не просто традиция, а настоящий стыд. Если чужой мужчина увидит ее неприкрытой, она почувствует, что предала свою веру, своего мужа.

О какой работе может идти речь, когда в голове такое? Шить девушка не умела, поэтому стояла на упаковке готового изделия. Операция эта оплачивалась очень дешево, чуть ли не 250 рублей в день, и непонятно было, какая ей выгода от такой работы. Разве что заработать себе на дорогу и обед.

Айгуль сказала, что хотела бы научиться шить: «Щит хачу», чтобы зарабатывать больше: «Денек мала». Сотрудницы начали над ней смеяться, а я стала ее учить. Тогда наши женщины против меня восстали: зачем ты ее учишь, самим работы не хватает! Хотела я им сказать: работы такой в Москве – вагон. Думать надо не о том, что таджичка у тебя швейную машинку отберет, а о том, как бы самой от этой машинки избавиться. Пусть здесь таджички работают, я с радостью отдам им такое рабочее место. Собственно, так оно и вышло.

Времени для обучения я выделяла не много, потому что надо было работать, свою норму выполнять, но какая же Айгуль была неподъемная! Это все равно, что учить пятилетнего ребенка. Никакой ловкости в движениях; на руки ее посмотришь, а они глупые, не понимают, что делают. В швейной работе весь ум, всё умение в пальцах содержатся, они – проводники мозга. Пальцы должны быть чувствительные и живые, а у нее выходила одна суета.

Мигранты и их женщины



Считается, что восточные женщины работать не привыкли, но в России они быстро забывают свои традиции. Потому что здесь не заработаешь – не проживешь. Отсидеться за спиной мужа не получится, особенно, мужа-гастарбайтера.

Я работала в нескольких местах в Москве и почти всегда среди женщин-мигранток. Они мало что умеют делать хорошо, даже полы толком не вымоют. Ни шить, ни обслуживать, ни приготовить. Я не хочу сказать, что они ленивые или неумехи, просто к работе не приучены, к систематическому труду и постоянному обучению в этом труде.

На первой своей работе стояла на кассе рядом с киргизкой. Когда я спросила: "откуда ты?", она ответила: «Кыр-гыз-стон». Вот это «стон» запомнилось мне. Она выговаривала название своей страны с такой отчетливостью, чтобы, не дай Бог, я не подумала, будто это какая-нибудь Киргизия.

[Spoiler (click to open)]
Однажды возник вопрос, кого отдать на замену. Замена – это когда где-то не хватает кассиров, и туда направляют с другой точки. Отдают обычно тех, кто похуже, хорошие кассиры самим нужны. Ну и говорят ей: "Гуля, пойдешь?" – "А кто там работает?" – "Алтын". Алтын был такой парень, который совмещал должности директора, менеджера и кассира. Точка была в центре на проспекте Мира, он там крутился один за всех. "А еще кто-нибудь есть?" - "Нет, никого".

Гуля отказалась наотрез, уговаривать ее не стали, потому что знали – ей нельзя. Восточные мужья запрещают работать своим женам, если в коллективе одни мужчины. Тем более, на кассовой зоне довольно узкое пространство, около метра, иногда приходится почти вплотную, прикасаясь, проходить друг мимо друга.

Гуле было 29 лет, выглядела она моложе из-за худобы и заостренности всех черт. Но если заглянешь в глаза – там годы и годы каторги, тяжелой безысходности и тоски. Не знаю, что она такое пережила в своем Кыр-гыз-стоне, чтобы так смотреть.

Как смотрит мигрант



Когда я работала на базе отдыха в Ленобласти, там была бригада узбеков, они благоустраивали территорию. Весь тяжелый и грязный труд был на них. Для жизни им выделили отдельный двухэтажный коттедж на 30 мест, а для хождения – отдельную тропу, чтобы отдыхающие их не видели. В столовой они сидели за отдельными «узбекскими» столами, и повар зорко следила, чтобы никто не ел из их посуды.

[Spoiler (click to open)]
Тарелки узбеков были с орнаментом или простые керамические – нам же, всем остальным, полагалось есть из стекла. Я, как только приехала, по незнанию взяла тарелку с цветочками, думаю: «О, красивенькая», - а повариха как даст мне по рукам. Я надолго запомнила. И шипит: «Из стекла»! Я тогда не поняла что к чему, а потом мне объяснили. Также узбек не смел взять стеклянную тарелку, один взгляд поварихи приводил его в трепет. А если еще крикнет! Для ясности вопроса дополню, что и повариха, и все мы, горничные, приехали с Украины.

Я насчет взглядов их хочу сказать. У меня спросили сегодня: «Как смотрят мигранты?», - не получилось развернуто ответить, а вопрос интересный. Так вот, они не смотрят.

Каждое утро узбеки собирались у мусорных ящиков и ждали своего начальника. Стояли толпой человек 20, и если ты приближалась к ним, проходила мимо, все резко, как по команде опускали глаза. Я, когда первый раз столкнулась с этим явлением, подумала: что с ними? Не отворачиваются, не опускают головы, а именно смотрят в землю, пока ты не пройдешь.

Думаю, им запретили на нас смотреть. Наверное, если бы кто-то из горничных пожаловался, что постоянно ловит на себе нескромные взгляды узбекских парней, тех работников лишили бы рабочего места и полагающихся выплат. Им запретили смотреть на горничных, запретили показываться на глаза проживающим, потому что считалось, мигрантский труд принижает статус заведения.

Узбекам запрещалось входить в коттеджи днем, даже когда они пустовали. Если внутри нужно было что-то починить или произвести небольшой ремонт, работник мог сделать это только вечером, с наступлением сумерек. Забрать мусор или грязное белье – надо просить горничную, чтобы вынесла на порог.

А один раз я совершила практически преступление – разрешила парню, который собирал мусор, посидеть на диване и посмотреть телевизор. Шел дождь, он был весь мокрый и показался мне таким несчастным и замотанным. Сама в это время мыла на втором этаже полы. Сказала: «Если тебя застукают, я ничего не видела, ты без разрешения вошел». Узнай администрация о нашем сговоре, меня тут же выставили бы за ворота без денег. Потом я стала отдавать им найденные в комнатах продукты: хлеб, сырые лук, картошку, яйца, приправы; спиртное. Сама я готовить не буду, а они вечно голодные и вечно что-то жарят на костре у себя на территории после работы.

Хотя эти строгости не помогали. Кто хотел (уж очень сильно), тот смотрел на женщин и даже приводил их к себе или ходил к ним. У нас была старшая горничная Аня, такая.. грудь до подбородка. Ей полагалась отдельная комната (остальные размещались по двое). Так вот она взяла себе в сожители одного парня и почти открыто жила с ним. Администрация ее не трогала, потому что она была ценный работник. Было Ане около сорока лет, а Ферузу около 25-ти; она уже решила везти его на Украину знакомить с семьей, но парень неожиданно исчез. Тогда уехала и Аня, без него она работать тут больше не хотела.

В общем, я что хочу сказать: это были совсем другие мигранты, чем те, которых я вижу сейчас в Москве. И взгляды у них другие, и разговоры, и поступки - наверное, большой город их портит.