Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

Наши в Москве



У нас на работе новая сотрудница, тоже с Украины (мы тут все, как на подбор). Со скриптом она, как и я, не парится, а говорит по-своему:

- Это вот компания NN? Я гру, это компания NN? Мальчег, что вы не поняли? Мы по вопросу N, с кем я могу пообщаться, с вами или с кем?

Когда я первый раз услышала «мальчег», я подзастыла. Но потом догадалась, что это – молодой человек, а «гру» – говорю. Интересно, что мальчеги не обрывают ее после третьей фразы. Голос у Любы такой, что при разговоре представляешь себе миловидную женщину, блондинку, полную, но гладкую, со свежей кожей. Такая она и есть. Лицо у Любы чуть лоснится, будто от сытости, хотя на завтрак она съедает лишь творожок, а на обед – скромный бутербродик. Люба мучается головокружениями, но полна решимости продолжать свою диету до лета.

[Spoiler (click to open)]- Кто там у вас по документации? – продолжает она. Слово «разрешительной» Люба опускает. – Мы вот хотели бы уточнить, есть ли у вас открытые вопросы по… Нет, не у нас вопросы, а у вас. У вас вопросы к нам. Какие? А вот что касательно …

Чем мне нравится наша начальница, так это тем, что она вообще не парит нас, как говорить. Если есть результат, то ей все равно, хоть «абырвалг, абырвалг». А у Любы результат есть. Мы общаемся в основном с мужчинами, и они как-то слушают ее. Правда, мне больше нравится, когда отвечают женщины – они деловые, четкие и всегда знают, что им надо, а что нет. Мужчины часто начинают мычать. Не говорят ни нет, ни да, вздыхают, пришептывают и даже как будто стонут. А я не могу положить трубку, пока мне не скажут нет. Впрочем, встречаются иногда весельчаки, которые начинают шутить или знакомиться.

Звучит цинично и, наверное, это профдеформация, но я лускаю людей, как семечки. Когда через тебя пройдет сто человек, ты еще испытываешь какие-то эмоции, но когда каждый день по сто – уже нет. Люба пока еще ест их, как пирожки. Пирожки ей часто не нравится, и она кривится, а иногда и выплевывает (бросает трубку).

База, которую нам дают, старая, поэтому часто попадаешь не в профильную организацию, а, например, в салон красоты, в налоговую, в больницу. Однажды Люба попала в морг. Она предлагает им свои услуги, а они ей – свои. На случай, если позвонишь частному лицу, у нас есть отдельный скрипт, но мы, опять же, придерживаемся его лишь в общих чертах. «Вы компания или физлицо? – спрашивает Люба обычно, - А, человек. Ну так кто вам виноват, что вы свой телефон, где попало, оставляете».

Люба в Москве уже 21 год, так что, можно сказать, москвичка. Приехала сюда в 19-ть, еще заочно учась на Украине в институте. Сняла комнату, хотела подзаработать и сама не ожидала, что останется. Причем, так удачно выбрала хозяйку квартиры, что через полгода уже вышла замуж за ее сына.

- А дети есть? – спрашиваю я.
- Нет, не успели завести. Муж скоропостижно скончался.
- Вот как… А ты осталась там жить?
- Ну да, свекровь переписала квартиру на меня.
- У нее что, других детей не было?
- Нет. Племянницы там какие-то. Она сама после смерти Васи слегла, не они же за ней ухаживать будут.
- Да…
- А с ней не тяжело, и пенсия сейчас уже 25 тысяч.
- Как же ты, получается, замуж не вышла? Все двадцать лет одна?
- Нет, почему. Я вышла, только мы живем по отдельности. Он со своими родителями, а я у себя.

Государственная Дума


Фото из интернета

Даже хорошо, что вся интеллигентная публика на меня накинулись – и русские, и украинцы. Это дает ощущение, что ты не в стаде. А хуже нет, чем чувствовать себя частью толпы, хоть украинствующей, хоть агрессивно-патриотичной. Только бактерия может быть счастлива этим чувством.

Я имею в виду комментарии к посту, где я писала про беляши на Красной площади.

Не скрою, мне хотелось бы понимания, но если его нет, я переживу. И конечно, это не остановит меня в дальнейших наблюдениях. Тем более, что аргументация моих оппонентов была убийственной, например:

Ты нерусская - не смеешь писать о русских.
Ты нерусская - убирайся вон из России.
Ты не москвичка, не смеешь писать о Москве.

[Spoiler (click to open)]Это я в очень вежливой форме изложила, опустив оскорбления по национальному признаку и маниакально-сексуальные фантазии отдельных комментаторов, которые мне пришлось удалить.

Друзья, я не скрываю свою национальность. У меня давно еще когда-то был пост о родине. Родилась я в России, в Иркутской области, Чунского района в селе Бунбуй.



Моя мама бурятка, а папа украинец. Даже не знаю, на что я имею право в ваших глазах, но Конституция РФ не запрещает мне свободу слова.

Неужели вы не понимаете, что своими претензиями к моей русскости/нерусскости вы льете воду на мельницу врагов? Они в этот миг ручки потирают: «О, русские фашисты! Окраины, вставайте! Откалывайтесь от России, вас скоро будут жечь в газовых камерах». Им и придумывать ничего не надо, вы сами всё за них написали. Осознаете ли вы это? Или тот «глубинный народ», который набежал ко мне, писал это сознательно?

Кстати, о глубинном народе. Если уж рассуждать о глубинке и народности, то я и есть самый «правильный» их представитель. Вы моё село на карте не найдете, в такой глубине оно затеряно, от него три дня лесом, два дня полем до ближайшего города. А выросла я на Украине, которую тоже считаю глубинкой России, такой же, как Сибирь.

Вот что я хочу сказать, друзья. Если вы будете кричать всем полукровкам «вон из России» - так это ведь половина Сибири. Вы на лица посмотрите, начиная от Урала: таких, как мое – большинство. Вы действительно хотите раскола страны?

Допустим, вы ненавидите какую-то нацию, считаете ее ниже, менее достойной, так имейте хотя бы ум скрыть это. Ведь нельзя так откровенно фашиствовать в наши дни. Действуйте тоньше, что же вы, как дети малые, всё о себе рассказываете?

И еще о москвичах. Ну как можно носить такую корону на голове? Не москвичка – не смеешь писать о Москве. Фантастический по своей глупости аргумент. Писать о Москве может кто угодно, на то она и столица мира, и вы ничего не можете с этим поделать. Англичанин, швед, француз, бурят, хохол и даже тот, кто Москву никогда в глаза не видел. Другое дело, что ценность этих писаний будет разная. Кстати, судя по вашей реакции, друзья, ценность моих описаний для вас довольно велика, я даже не ожидала, польщена. Несмотря на оскорбления и ругань в мой адрес, ни один френд меня не удалил, а наоборот, добавились новые. Удивительно, не правда ли? Ну и за рекламу на Перемогах спасибо, популярность моя растет. Я там почитала обсуждения немного, и вот что меня удивило. Какие-то партийные работники (иначе не назовешь) притащили мое фото с георгиевской ленточкой и всерьез обсуждали: «их» я или не «их». С чего бы меня в таком аспекте рассматривать? Черная я или белая, левая или правая… Что, грядет военная диктатура, и пора готовиться? Но потом поняла: когда одна клетка в мозгу, ее ведь надо куда-то определить, налево или направо, иначе человеку беспокойно.

Впрочем, я ушла слишком в сторону от цели своего письма. Ведь в этот раз я хотела писать о Государственной Думе.

К явлениям антиэстетичным я остаюсь непримирима: считаю, ларёк и храм не должны стоять рядом. Считаю пространство одним из важнейших составляющих красоты, это тот самый воздух, без которого нет дыханья. И если почавкать пирожками на Красной площади – это народная традиция (ладно, убедили), то что заставляет так небрежно относиться к зданию Государственной Думы?

В тот же день мы проходили мимо нее с тыльной ее стороны. Не знаю, как вернее описать, но это не там, где площадь, а там, где просто улица. Золотые буквы сияют на входе; я глянула вверх, на красоту эту полюбоваться, где наши головы светлые заседают, жизнь нам лучшую придумывают, а там мрак. Окна пыльные, мутные, сквозь них не проникнет и лучик света. Как же они думают там? Какие мысли в голову придут при темных окнах?

Можно было бы предположить, что окна мылись прошлой весной, а сейчас холодно, и еще не сезон. Но нет, я вижу, что мылись они лет пять назад, иначе такой слой пыли не образовался бы. Но даже если весной, почему их не мыть пять, шесть, десять раз в году? Перевелись мойщики окон в Москве? Или это шторки такие?

Москвичи

Полтора года я не ходила в спортзал. Не сказать, что стала выглядеть сильно хуже, но тонус уже не тот. Две недели назад записалась в ближайший к дому клуб, хочу восстановиться до былой формы. Только если раньше я занималась по принципу: быстрее, выше, сильнее, то сейчас – не навреди. Слушаю свое сердце (в прямом смысле слова) и если бьется тяжело, на тренировку не иду.

[Spoiler (click to open)]Пока приседаю с грификом на 18, о большем не загадываю. А все-таки, как зал в Москве отличается от зала на Украине! Какие здесь все разные! Ходит один мужчина, лет ему примерно… не знаю, сколько, но он весь седой. Волосы свои длинные, вьющиеся откидывает небрежно назад, и что-то есть в его жесте то ли от художника, то ли от манекенщика. Интересно, кем он работает? Очень плотная мышечная масса, плывет по залу упругим карасиком, аж весь трепыхает. А вокруг расходятся волны обаяния.

При таком рельефе мышц он не надевает ничего обтягивающего, как другие качки. На нем свободные брюки, не пойму из какой ткани, но выглядят, как холщевые, и рубашка с длинными рукавами. Ткань тонкая и по виду очень мягкая, лишь только намечает контуры тела, но не показывает их.

А вот классический Дрыщ. У него все на месте: и острые локотки из-под обвисшей футболки, и коленки дрожащие, покрасневшие, когда он пытается взять штангу, и шорты – наверное, мама шила по выкройке папиных семейных трусов. Как можно настолько соответствовать образу из комиксов? Он как будто взял и намеренно его скопировал – даже очки в толстой оправе, даже выражение лица. У нас, в провинции, такого не увидишь – такой парень просто не пойдет в спортзал. Побоится, запьет, уйдет в компьютерные игры, - но не пойдет.

Ходит один узбек – гора мышц и сала. Из-за этого его можно принять за японского борца сумо.

Почему-то мало женщин. Занимаются девушки, их немного, но они и так с хорошими фигурами. Правда, есть некоторые с проблемой, как и у наших, провинциальных: попу накачала, а спина колесом. А вот дам между 40-ка и 50-ю годами с телами, требующими срочного физкультурного вмешательства, практически нет. Я уж не говорю о женщинах постарше.

В чем я вижу московскость? В огромном разнообразии типажей и личностей, в том, что люди не стесняются быть собой. В Москве на улицах я видела мужчину с усами, как у Сальвадора Дали и парня в юбке; мужчину в котелке и с тросточкой, мужчину в плаще времен А.С. Пушкина. Женщины, правда, меньше выделяются. И именно благожелательные тётеньки то и дело пытаются мне впарить: в Москве нельзя так, в Москве нельзя эдак, того не говори, этого не пиши, москвичи тебя не поймут… Страх быть непонятым и есть самый тяжелый, самый душный провинциализм. Почему иные дуры пишут мне в комментариях: мы не понимаем тебя! Они думают, что для меня это будет трагедией. Я не знала, что они не понимают, а вот как узнаю, спохвачусь.

Провинция сама по себе не может быть плохой, потому что это соль земли. Но стесняться своей провинциальности, ужимать себя (отсюда «ужимки»), пытаться влезть в шкуру «москвички», - это как раз та деревня, которую нельзя вывезти из девушки.

Почему люди с таким упорством стремятся быть похожи друг на друга? Мы ведь и так похожи, нам бы различиться немного, но нет – слиться с толпой, войти в стадо, приобрести окрас окружающей среды. И хоть москвичами это стадо назови, хоть инопланетянами – лишь бы туда, в густую массу сородичей, в тепло их тел, как в родильные воды.

В раздевалке_1_1.jpg

Учительница английского



Не могу умолчать еще об одной «бедной женщине», которая приехала в Москву на заработки. Она из России. Мы жили вместе в хостеле, моя кровать была наверху, ее – внизу. Катя занавесила ее легкой шторкой, и получилась клетушка-домик.
[Spoiler (click to open)]Всего в нем было вдоволь: на коробе для электрических проводов стояла косметика; в корзинке, подвешенной на пружинке, лежали расчески, фен, зеркало, выпрямитель и разные причиндалы для волос (волосы у нее были шикарные); на подоконнике, который являлся продолжением кровати, она расставила кастрюльки, дощечки, мисочки и чашечки; одежда Кати висела не в общем шифоньере, а здесь же, на раскладной вешалке. Катя попросила себе у администратора второй матрас и второе одеяло – так мягче и теплей. Несмотря на обилие вещей, всё у нее было аккуратно, чисто, уютно. Спала она тихо, просыпалась беззвучно, разговаривала мало.

Встанет утром, копошится в тумбочке, как мышка, шелестит пакетиками. Там у нее тоже целая кухня собрана, и всё крошечное, почти игрушечное: сковородка порционная, кастрюлька на пол-литра, соковыжималка для цитрусовых, овощечистка, овощерезка; коробочки, баночки, пузырьки, мочалочки. По количеству ее вещей (уложенных в строгом порядке) можно было подумать, что женщина эта обосновалась здесь на годы, но со дня на день шли разговоры о том, что Катя съезжает; что работы нет, денег нет, перспективы никакой, и вообще, жить в Москве тяжело. Поговорив об этом, она собиралась в магазин за очередной салатницей/теркой для овощей, которую приглядела в ближайшем хозмаге, а заодно заглянуть к администратору (та обещала ей вторую подушку). Мне кажется, Катя могла бы вить гнездо, живя на вулкане.

Я не помню, чтобы Катя работала. Знала я о ней не много: у нее интеллигентная семья, и в своей провинции она была учительницей. В Москву приехала потому, что школа ей осточертела, а больше пойти было некуда. Была у нее здесь работа какая-то, но она ушла – там несправедливость. Когда я поселилась в этот хостел, Катя как раз была в поиске вакансии (забегая вперед, скажу, что в поиске она была все три месяца, пока я там жила), так чтобы не терять время даром, пришлось ей накупить себе пряжи и засесть за вязанье.

Приду с работы, а Катя сидит в своей клетушке со спицами: щечки набухшие, губки надутые – петли считает. В Москве она поправилась, но ничуть не печалилась об этом; про свои щеки, которые мешочками свешивались по бокам лица, говорила «у меня скулы».

Незаметно закончились деньги, и Катя запаниковала. Бросилась искать работу, но теперь уже не сидя на кровати за вязанием, а сидя в интернете. Нашла место секретаря в юридической конторе. Сокрушалась, что работа сидячая, а у нее спина больная, но все же отправила резюме. Она очень высоко ценила свою грамотность, умение формулировать мысли, знание английского (Катя была учительницей английского языка) и начитанность. На эти качества она упирала в резюме, но работодателю показалось недостаточно, и он запросил еще и фотографию.

- Зачем ему моя фотография? – спросила Катя немного испуганно.
- Сейчас ко всем резюме фотография прилагается, - сказала я.
- Но я написала, сколько мне лет.
- Поэтому и запросил.
- Да какая разница, как я выгляжу?
- Ему же общаться с тобой изо дня в день. Боится, вдруг человек неприятный.
- Но он написал, что резюме понравилось.
- Резюме понравилось. А теперь еще ты ему понравься.

Она была в возмущении, но сфотографироваться согласилась. Для фото решила надеть свежесвязанный голубой шарфик – под цвет глаз. Катю можно было бы назвать хорошенькой, если бы, уйдя с учительской стези, она не забыла стереть с лица учительское выражение. При разговоре с ней мне все время казалось, что где-то за спиной у нее припрятана указка, и если ты говоришь что-то неправильное, она сейчас достанет эту указку и тихонько тебя ею стукнет – не больно, но так, чтобы ты поняла, как следует отвечать. Кате было 36 лет. Ни детей, ни мужа у нее за эти годы не завелось. Не знаю, смотрели ли на нее мужчины, но знакомиться не пытались. Она, впрочем, отвечала им тем же – не улыбалась и не заговаривала. Никуда не ходила, на сайтах знакомств не сидела, все вечера проводила в своем гнездышке с пряжей и спицами. Иногда я думала, что Катя не работать в Москву приехала, а устраивать личную жизнь, но и здесь мои предположения разбивались о вязаные шапочки

Я взялась ее фотографировать и никак не могла поймать момент, когда бы она не вглядывалась в камеру с видом «Иванов, к доске!». По себе знаю, что предлагать в такие моменты расслабиться и улыбнуться бессмысленно, нужно просто чем-то отвлечь человека. Так, отвлекая Катю разговорами, я сделала с десяток кадров. Мы выбирали из них самый лучший, и нашли, наконец, один, где она была испуганно-злая.

Работодатель в ответ на фото замолчал. Катя написала ему один раз, второй, - сообщения остались без ответа. Она хотела поехать на фирму и спросить лично, но я ее отговорила. Пришлось ей идти продавцом-консультантом в бутик.

Там было непросто. По двенадцать часов на ногах, каждую минуту кого-то уговариваешь, он: да-да-да, а потом нет. Бегаешь за ними, высунув язык, и чувствуешь себя собакой. Хозяин недоволен, продаж нет, зарплаты тоже. В конце концов пришлось ей уйти. Десять тысяч заработала, семь отдала за общагу, пятьсот рублей положила на Тройку, две с половиной осталось на продукты.

Нет, у родителей она не просила, но по телефону у нее был такой умирающий голос, что они сами догадались и выслали. На месячишко хватило пропитаться. И снова поиски работы: пряжа, спицы и корпенье над новым рисунком для вязанья. В этот раз у нее вышел чудесный нежно-голубой чехол для головы-шеи (или как называется эта накидка, которая сразу всё закрывает?). Катя несколько раз примеряла, наши женщины хвалили. Одна из них, Ольга-продавщица, сказала: «Вместо того чтобы вязать, шла бы в клининг. Тебя возьмут в бизнес-центр хороший, офисы мыть, туда только наших берут, славянок. Вон, даже Юля подойдет, - уточнила она, приглядываясь ко мне. - А в офисах нетрудно, это тебе не квартиры драить. Там-сям тряпочкой махнула, туалетную бумагу доложила, мыла долила, мусор вынесла. Ни рыгачки тебе, ни помоев. Правда, Катя, шла бы ты». Катя промолчала. Но мне показалось, она навострила свою указочку и мысленно промолвила: «Шла бы ты, Оля».

Родительские деньги заканчивались, а работы все не было. Зато появились варежки – белое с голубым. Подключился брат. Где-то в глубоком Подмосковье он разыскал своего давнего друга, который снимает двухкомнатную квартиру, и, поскольку одна комната стояла не занята, Катя могла бы там какое-то время пожить. Вроде, дело было слажено, только друг, как тот покупатель: сначала да-да-да, а потом нет. Не знаю, высылала ли Катя ему свою фотографию.

На этом моменте я и попрощалась с ней, а заодно и со всем хостелом – я тогда съезжала на квартиру. В последний день своего пребывания пошла в банкомат денег снять, и Катя со мной. «Пойдем вместе, - говорит, - нам по пути». Близился Новый год, я спросила, какие у нее планы, не собирается ли домой. «Нет, - ответила Катя, - не собираюсь. Я сейчас иду кровь сдавать. Получу (она назвала сумму что-то в районе пяти тысяч), а на обратном пути хочу зайти в «Пятерочку» зажимов на пакетики купить. Видела, там продаются, цветные, такие, в наборах? Очень удобные для сыпучих продуктов».

На допросе



В этот раз участковый повел меня в другое здание, посерьезней. Пропускная система, забор из железных прутьев, высокое крыльцо. Над дверью висит реклама (как мне показалось). Интересно, что здесь могут рекламировать? Приглядываюсь к буквам: «Доверие народа – сила полиции». По дороге сюда участковый предложил мне сигарету, я отказалась, и хоть он пытался непринужденно болтать, я чувствовала себя немного под стражей.

А внутри вдруг открылось такое, какое я видела только в фильмах: железная решетка до потолка, железные двери. За решеткой сидит некто в спортивных штанах с испитым лицом и что-то буровит себе под нос. Потом поднимается, рычит, делает два нетвердых шага по коридору, цепляется за решетку и виснет на ней. За стеклянной стеной сидит дежурный и мрачно смотрит на нас.

[Spoiler (click to open)]
Участковый кивает ему: это со мной. Мы проходим мимо пьяного, заворачиваем за угол, там две двери: «Дознаватель N» и «Дознаватель S». Мы зашли к тому, который N.

В этом кабинете было все в порядке – и шапка, брошенная на стол донышком вниз, и початая бутылка вишневого сока, вертикальные жалюзи с жирными пятнами от пальцев, чьи-то сапоги в углу – смотрела и не могла понять, мужские или женские. Стены внизу пообтерты шарканьем ног, а вверху попорчены дырками от гвоздей. Чувствовался жилой дух. На одном стекле в шкафу наклейка – олени с ветвистыми рогами увозят вдаль новогодние сани, на втором – кружевная снежинка; И повсюду, куда ни глянь, горы и горы бумаг. Ими плотно уставлены оба шкафа, на столе дознавателя громоздятся стопы, на полочке книжной, на стульях. Сверху на сейфе несколько папок приткнулись между горшками цветов, тут же брошена связка ключей. Видно - работают парни.

Тут нужна отдельная комната под архив, почему им не выделят? В кабинете стояла такая теснота, что проползти к дознавателю можно было только ужом. Мы с участковым выстроились гуськом и так стояли в затылок друг другу, пока мне не сказали сесть. Участковый сам устроился на стульчик у двери, потеснив на нем кипу папок с делами. Передо мной лежал огрызок карандаша и листочек с каляками-маляками, - видимо, мой предшественник черкал на нем что-то в минуты тревог. Три сломанные ручки; впрочем, нет, одна из них писала.

- Олежа, ты можешь все отсюда переносить, – сказал мой участковый, подавая дознавателю стопку исписанных в тот раз листов.

Так они и называли друг друга: Олежа и Алёша. Здесь немного отступлю, упомяну о наших соседях. К ним приходят друзья, так вот они друг к другу обращаются: Димас, Каримас, Игорян, Вован, Миха. А Астафьеву дали кличку Остап. Я привыкла к таким названиям, а тут вдруг Алёша, Олежа… причем, полицейские это не с иронией говорят, а серьезно, и мягко так, по-домашнему.

- Алёша! Ты не мог мне на флешке принести?
- Эх, я не подумал.
- А мне теперь набирать.

Дознаватель Олежа поворочался на стуле, из-под стола выглянули его длинные ноги. Он был очень высоким и довольно молодым. Спросил мой паспорт, я подала.

- А отчество ваше?
- Александровна.
- Но здесь написано…
- Это по-украински.
- Ага!

Он начал быстро набирать на клавиатуре. Вошел еще один полицейский, румяный с морозца, довольный. Окинул нас взглядом и спрашивает весёленько так:

- Опрашиваемся, допрашиваемся?
- Допрашиваемся, - отвечает в тон ему участковый, - опрашивались вчера.

Так я поняла, что присутствую на допросе, и допрашивают здесь меня.

Весёленький прошел, стараясь не задевать наши ноги, по узенькому проходу, потом влез в узкую нишу между столом и шкафом (запнулся и чуть не упал) и уселся на второй незанятый стул. Видно было, что он здесь гость и зашел на огонек. Он все порывался что-то рассказать, начинал и смолкал, видимо, я его стесняла.

Наконец, дознаватель закончил печатать. Это время я просидела, не шевелясь, не проронив ни слова. Всё в природе ведет себя одинаково при опасности: жук притворятся мертвым, а человек – несуществующим. Два раза дознаватель распечатывал документ, но найдя там ошибку, разрывал листочки и бросал их в корзину. На третий раз получилось.

- Республика Украина, - читаю я о месте своего постоянного проживания. – Это не ошибка? – спрашиваю.

Дознаватель задумался.

- Украина – это государство, - торопясь, сказал весёленький.
- Республика Беларусь, республика Молдова, республика Украина, - дознаватель загибал пальцы и внимательно смотрел на него.
- Не республика, а государство, - с веселенького даже румянец сошел.
- Мы всегда писали республика.
- А правильно – Украина. Просто Украина.
- Степаныч не пропустит.
- Ты два экземпляра сделай. Скажи ему, что так правильно.
- Ну, это будет перебор.

Я подписалась, что живу в республике Украине. И хоть больше он ничего не говорил, но по лицу веселенького я поняла, что в коллективе у них есть тайный хохол.

Я подписала все листочки, напротив моей подписи стояло «свидетель». Участковый сказал, что все будет в порядке, и чтобы я обращалась к нему, если что. «Если что» – это что? Но я не стала выяснять.

Мне и хочется верить, что дело закроют, и сомнения берут. А еще приметы меня смущают. Когда я уже вышла на улицу и направилась к метро, звонит участковый:

- Юлия, вернитесь. Вы забыли свой паспорт.

Вертача-неудача! Возвращаюсь, забираю паспорт, еще раз прощаемся и на прощанье говорим друг другу всякие любезности. Опять через КПП прошла, и далеченько уже. Но, чтобы закрепить эффект, звонит дознаватель:

- Юлия, вернитесь. Мы написали, что вы гражданка РФ.

Временная регистрация в Москве



В прошлом году регистрация в Москве в жилом помещении (куда не относится гостиница, хостел и т.д.) стоила от 25 до 30 тыс. Я говорю о реальной регистрации с занесением в базу ФМС. В этом году она мне тоже оказалась нужна, и я решила проверить в интернете цены. Я вполне рассчитывала на то, что цена немного подымется, скажем, до 28-32 т.р. А она, знаете, что? Упала.

В нынешнем году регистрация стоит от 1,5 до 7 т.р. Как такое возможно? Или в 2019 я жила в другой реальности?

Самые дешевые варианты я отмела как подозрительные, выбрала средний – за 3,5 тыс. Созвонилась с женщиной (объявление нашла на Авито). Причем, каждые два-три часа ее объявление удаляется и появляется новое, с другим именем и другим телефоном.

Звоню, мне говорят: дадада. С занесением в реестр, с вашим личным присутствием. Договариваемся о встрече. Неужели все так просто? И, главное, – 3,5 тыс? Еду по указанному адресу.

[Spoiler (click to open)]
Собственница квартиры, которая бралась регистрировать меня, стала известна мне только в самый последний момент, когда я уже приехала на место. По телефону уставший женский голос сказал: «Я в синей курточке стою справа от магазина ***. И хоть дело происходило при вечернем освещении, и все курточки были серыми, я как-то нашла ее глазами. Немного поколебалась, подходить ли, потому что по голосу ей можно было дать лет 36-37, а в реальности это была совсем молодая девушка, с распущенными волосами.

Она повела меня куда-то, где стояло красивое стеклянное здание вроде кафе или гостиницы, сказала, там зарегистрируют. Иду и чувствую подвох: ну не так должно ФМС выглядеть, посерьезней. Здание более мрачным должно быть, насупленным, что ли, внушающим страх. А тут – как на посиделках в пиццерии. Заходим. Думаю, сейчас я ее разоблачу – я уже была в ФМС и знаю, как там все внутри устроено. Когда смотрю, и правда: все сотрудники в униформе, как положено, жилетки и рубашки у них должного цвета, и надписи красным наверху – оно.

Собственницу я тоже рассмотрела при ярком свете. В лице ее было что-то не то… Очень худенькая, унылая, но главное не это. Веки – большие и тяжелые, как будто на глаза ее натянули слоновьи уши. Такие же сухие, шершавые, с трещинками. Она густо закрашивала их голубыми тенями и лишь едва-едва приподнимала, чтобы взглянуть на мир. Кажется, ей не каждый раз удавалось сделать это. Из-под редких ресниц выглядывал краешек зрачка. Ни глаз, ни их выражения увидеть было нельзя.

Едва мы познакомились, Аня начала мне рассказывать свою родословную. Мы сидели за столиком, она переписывала данные моего паспорта и миграционки.

- У моей прабабушки было десять детей, - говорила Аня, косясь одним глазом в документы, вторым на меня. – Четыре девочки и пять мальчиков. Мальчики пошли на войну, и все погибли. А девочки выжили. Моя бабушка тоже. Мама родилась в шестидесятом, а ее старшая сестра – во время войны. Муж сестры приходил в отпуск по ранению…

Смотри в документы! – хотелось сказать мне. Когда оба бланка оказались заполнены, она дошла до своей дочери, которую родила недавно. Так же я узнала, что отца своего она никогда не видела, а мама умерла. Сама Аня с Украины, но каким-то образом (через бабушек, теть и дядь) ей досталась квартира в Москве. На столе лежал ее телефон с битым стеклышком.

Писала она левой рукой, и то что выходило у нее из-под ручки, нельзя назвать буквами - какие-то насекомые притаились в клеточках. Одни готовились выпрыгнуть из клетки, вторые почти выпрыгнули, и лишь некоторые сидели прочно на своем месте. Иные были круглые и овальные, как жуки, другие же – приближались по размерам к блохе.

Мы подошли к окошку. Как у нее примут эту писанину? Но ее и не приняли, и причина была не в ней, а во мне. У меня в паспорте стояла печать РВП, поэтому я должна была делать регистрацию не у рядового регистратора, а у начальницы. Мы взяли талончик и отправились в кабинет.

- А, Гололобова! – закричала женщина в униформе. Свое «А» она произнесла протяжно и мстительно, прямо завыла. Мне почудилась вендетта. – Что, опять? Опять? Ты опять за свое?

Начальница эта была из тех, про которых Некрасов писал «Есть женщины в русских селеньях…». Кровь с молоком, зрачки цвета молнии. Единственное, чего не доставало ей для русской красавицы – роста. Она хоть и сидела за столом, но видно было, что маленькая.

Аня смотрела на нее своими невидящими глазами.

- Гололобова, в этом ФМС каждая вторая регистрация твоя. Ты что себе думаешь? Ты осознаешь уголовную ответственность? Ты доиграешься. Ты под суд пойдешь, это я тебе обещаю. С тобой говорил участковый? Что ты молчишь? Говорил?

- Говорил.

- И что он тебе сказал?

Аня, если можно так выразиться, опустила глаза – то есть, закрыла их. Так она простояла с полминуты, это и был ее ответ. От этого женщина разъярилась еще больше.

- А Николай Иванович с тобой говорил? Отвечай!
- Говорил.
- Гололобова, ты что, наркотики употребляешь?
- Нет.
- Что у тебя с глазами? Признавайся, ты состоишь на учете в наркодиспансере?
- Нет.
- Не ври мне!

Непонятно было, чего она так вскидывается. По взгляду читалось, что мы ее личные враги, не меньше. Аня стояла ближе к выходу, а я оказалась зажата в узком проходе, который разворачивался буквой Г, и если бы женщина решила броситься на нас, я бы не спаслась. Аня молчала, как сфинкс, я успела переосмыслить всю свою жизнь. Да, мы нарушали закон, но если ты можешь препятствовать нарушению – препятствуй, а если нет, какой смысл в этой истерике?

Начальница кричала еще несколько минут, но, наконец, устала и отправила нас к Николаю Ивановичу.

- Я боюсь ее, - сказала Аня, когда мы вышли.

При этом ее лицо было как чистый лист. Мертвец лежит в гробу с более живым выражением, чем было у нее.

- Это она не в первый раз тебе выговаривает? – спросила я.
- Не в первый. Я делаю регистрации три раза в неделю.

Я тихо охнула. Это же сколько человек прописано в ее квартире? Мы пошли к Николаю Ивановичу.

- Что? – спросил он, с тоской глядя на нас.
- Вот… - ответила Аня.
- Смотри сама.
- Она сказала, спросить у вас.
- Твои проблемы.
- Ну так как?
- Иди! - и Николай Иванович махнул на нее рукой. Напротив него сидел какой-то мужчина, и мы, видимо, отвлекли их от интересной беседы.

Снова берем талончик, снова в страшный кабинет.

- А участковый? – спрашиваю я по пути, - что скажет участковый?
- Это мой знакомый.

Начальница ждала нас, как тигрица у логова. Только приоткрыв дверь, мы уже слышим ее рык. У меня легкая паника, я бы застыла на этом пороге, но жизнь не остановишь. Мы входим, и дрожащей рукой я подаю свои документы.

- Сколько вы заплатили?! – крикнула она мне.
- Нисколько.

Это была правда, потому что по договоренности у нас оплата шла по факту сделки.

- Не обманывайте!
- Я не обманываю.
- Тогда предупреждаю вас, гражданка Украины, что если на Гололобову будет заведено уголовное дело, и она пойдет под суд, вы будете сняты с регистрации по решению суда. Осознаете свои риски?
- Осознаю.

Она взяла мои документы.

- Почему вы все запутываете?
- Что я запутываю?
- Вы въехали по внутреннему паспорту, а на регистрацию подаете иностранный.
- Закон не запрещает мне въезжать по внутреннему паспорту.
- Закон не запрещает, но зачем вы это делаете?
- Мне так удобней проходить украинскую границу.
- А иностранный зачем подаете?
- Это условие для подачи документов на гражданство.
- Ах, на гражда-а-анство!

Чувствую себя соучастницей преступления, но что делать?

Красные фонари Москвы



То место, которое у лошадей называют крупом, у нее было необычайным. Девушка была не толстой, а именно широкой в кости. Есть такие попы, которые в ширину необъятны, а по части выпуклости проседают - у нее было похоже. С той лишь разницей, что выпуклость ее была, скорее, вогнутостью, во всяком случае, равниной, раскинувшейся, куда хватает глаз. Она поднималась по ступеням впереди меня, и короткая до талии курточка обнажала пустую раму ее бедер. В белых джинсах девушка походила на матрас, который идет своими ногами, довольно упругий, даже жесткий, со стальными пружинами внутри. В руке ее был тяжелый пакет из супермаркета, в нем громоздилась еда и громыхали бутылки.

[Spoiler (click to open)]
Мы заговорили с ней еще на крыльце. Она увидела, как я набираю номер на домофоне, и спросила:

- Вы к нам?
- Не знаю, - сказала я, - я на собеседование.
- Третий этаж?
- Да.
- Значит, к нам.
- А вы там работаете?
- Работаем, - позади нее топталась безмолвная китаянка*.

Я хотела спросить, кем, но что-то меня остановило. Она была не похожа на администратора. У каждой профессии существует свой образ, так вот ее образ очень мало подходил под должность девушки на ресепшене. Трудно сказать, подо что он вообще подходил – женщин с такими формами я раньше не встречала. В средние века ее показывали бы в цирке уродов, ну а в наш толерантный век это была просто особенность телосложения.

Мы поднялись на третий этаж дома с лепниной, что в историческом районе Москвы. Нам открыла веселая девушка, пышная, румяная. Она посмотрела на меня, и с порога:

- Ой, я не ожидала, что ты такая!

Я осеклась, не начав говорить. Я пришла на собеседование на должность администратора хостела – что со мной не так? Как я поняла, это сам хостел и был. В большой гостиной впереди стояла гладильная доска и утюг, с доски свисала марля, - такие картины знакомы мне по тому общежитию, где я раньше жила. Домашний коврик лежал у двери.

- По телефону ведь внешность не определишь, - оправдывалась девушка, - но ты проходи.

Мы прошли через гостиную и завернули в комнату налево. Здесь было почти темно. Девушка кивнула мне на кресло в углу, я села.

- Нет, ты не обижайся, при всем уважении, но ты хрупкая очень. Даже не это, не знаю, у тебя лицо какое-то, тебя никто не забоится. Ты куришь?
- Нет.
- Я закурю?
- Да, конечно.
- Это анкета, - она протянула мне лист с напечатанными вопросами. – Но знаешь… я тебе расскажу сейчас о вакансии. Три тысячи реально в сутки, но не поспишь. Нет, у тебя будет комната, где отдохнуть, только там шастают всю ночь.
- А что, на ночь хостел не закрывается?
- Нет. И там это.. кавказцы. С ними разговаривать нужно. Они начинаю всякое творить… этого нельзя допускать. И ментов нельзя вызывать, хозяева не любят. В крайнем случае ЧОП. Но те тоже сделать ничего не могут, один раз я вызвала, там двое стали мебель крушить, ну что, он приехал, в каске, с дубинкой, весь закованный, постоял. Они ему его же дубинкой по каске настучали, и он ушел. А на меня потом наехали, зачем вызвала. Один взял меня за лицо, да как в стену кинет, я по той стеночке и сползла. Хозяев вызвала, они уже с ними разбирались. Ты вообще работала раньше администратором?
- Только в фитнес-клубе и в учебном центре.
- Там, если что, надо на родителей давить, на семью. Как ты себя ведешь, твоему отцу за тебя будет стыдно! А если бы тебя сейчас увидела твоя мать? Вот это вот все. Оно немного действует. А если он тебя лапать сунется, ты ему: представь, что вот так кто-то лезет к твоей сестре. Как ей будет, нормально? А тебе? Что бы ты сделал с этим человеком? Ну и уверенной нужно быть, - она оглядела меня с сомнением. – Нужно уметь за шкурятник их взять, борзоты допускать нельзя. Надо, чтобы они тебя боялись, тебя лично, не охраны.
- Нет, такого чувства я внушить не могу.
- Я так и подумала, - девушка улыбнулась. – Меня Наташа зовут. А ты откуда?
- Меня Юля. С Украины.
- Ой, я тоже! Давно здесь?
- Год.
- Я пять лет. Ну, что, будешь анкету заполнять? Нет, я не отговариваю, но, при всем уважении...
Я отдала ей пустую анкету, Наташа взяла ее бережно.
- Не будем портить листочек, - сказала она и отложила его на тумбочку.

А кабинет, куда меня пригласили для собеседования, был более чем странный. У стены стояла большая двуспальная кровать, за ней ниша, закрытая шторкой. Густой полумрак, который Наташа немного рассеяла, отдернув занавеску.

- Так значит, это не этот хостел?
- Нет. Те на окраинах Москвы, сеть.
- А это что? – спросила я, обведя взглядом комнату.
- Это квартира.
- Красивая. Старинные интерьеры…
- Она пятикомнатная. Это моя вторая работа. Вообще хозяева не любят, чтобы на двух работах работали, но я скрываю. Два дня здесь, два дня там. Я тебя хотела на завтра в хостел пригласить, но раз ты на сегодня попросилась, пришлось здесь, - Наташа помолчала. - Это знаешь, что? Массажный салон. А кстати, ты, если хочешь, можешь у нас попробовать.
- Эээ.. да я не медик.
- Это необязательно.
- Как так?
- По ходу всему научишься, девчонки тебе покажут. Это тайский массаж, там несложно.
- Нет, я не специалист.
- Не нужно быть специалистом. Ты видела на ютубе ролики?
- Нет.
- Да чего ты, у нас не интим! Ты просто телом на тело ложишься и массируешь его.

Телом на тело… На чье тело? я должна ложиться своим. Тело лежит, влажное, соленое, а кто-то вроде девушки с крупом елозит сверху и пытается его пошевеливать. От покрывала поднимается запах других тел, которые лежали здесь раньше, таких же соленых и влажных, - возможно, покусанных клопами. Где все эти предыдущие тела, не они ли прячутся за шторкой в нише?

- Подумай, - сказала Наташа. – Девчонкам нравится. Жилье бесплатно.
- А девчонки, это вот те, которые…
- Да, что вместе с тобой зашли. Крупненькая такая, заметила? Тоже с Украины.
- Крупненькую я заметила.
- Нет, не то чтобы я уговариваю, но знаешь, если вот край, и надо где-то жить… и деньги прямо сейчас, то как вариант. Ситуации разные бывают, сама понимаешь. Ты вообще как, работаешь сейчас?
- Да, работа есть, и жилье есть, я просто смотрю объявления, вдруг еще будет что-то получше.
- Ну да, тогда конечно.
Мы поднялись и пошли к выходу.
- Ты, если что, имей в виду, - сказала мне Наташа на пороге, - ну мало ли как там получится… жилье бесплатно!

Я пошла вниз. Мне было назначено еще одно собеседование, я специально так договорилась, чтобы за день успеть. Следующий адрес находился в самом сердце столицы. Центр – центровей некуда. Было уже около пяти вечера, смеркалось.

Большой-большой дом необычных очертаний. Мне кажется, такие дома строят так: сначала один домик, потом к нему пристройка, еще одна, еще, и всё это вырастает в здание-лабиринт – с портиками, карнизами, арками и поворотами в самых неожиданных местах. Не могу поверить, что такая форма была задумана изначально.

Ты идешь вдоль стены, идешь, но она не заканчивается, а ломаной линией приводит тебя под арку, в которую нужно пройти, чтобы попасть во двор. В той арке, по обеим ее сторонам, горели два красных фонарика. Я подумала сначала – новогоднее украшение, но меня смутила вывеска «Стрип-бар» и на картинке извивающаяся девица. Помню, с того момента я почувствовала какую-то дурноту. Стою напротив девицы и думаю: но я же не сюда? Я иду на собеседование в СПА-салон на должность администратора. Под арку въехал внедорожник, прошла туда и я.

Иду до самого конца двора, как мне и было указано, поворачиваю налево. А машинами здесь плотненько все уставлено, и недешевыми. В темноте два мужских силуэта вышли из авто и нырнули в какой-то подъезд. Над подъездом вывеска «***» - это фирма, куда я направляюсь, надпись горит розовыми завитушками. Гламурно. И вдруг читаю приписочку внизу маленькими буквами «Массажный салон».

Я как рвану оттуда. Бегом, бегом, а на мне будто шапка горит: кто я и зачем сюда пришла. Двор нескончаемый, тьма, впереди два фонаря, как два красных глаза, и какие-то мужчины опять навстречу.

Вышла. Людная улица, новогодние огоньки, мамы с детишками… К метро иду и чувствую, меня как будто водит.

Стою в вагоне, сзади двое разговаривают. Юноша лет осьмнадцати говорит другу: «Ты неправильно делаешь. Девушки такого типа не должны видеть твоей симпатии. С ними чем жестче, тем лучше. Женщины вообще любят, когда их в дерьмо макают. Ты ее лицом по грязи повози, она покорная станет». Помню, оглянулась я на них, с тем пареньком мы глазами встретились, а потом, никогда со мной такого не было, – упала в обморок.

Вытащили меня девушка и парень. В сознании осталось, как я заваливаюсь на впереди стоящих, а следующее – уже сижу, привалившись к стене метрополитена, глотаю ветер из тоннеля. Передо мной стоит сотрудник метро в форме: «Скорую вызвать»? Я мотаю головой: нет.

Девушка спрашивает: «Вас на лавочку отвести»? – «Отведите меня, пожалуйста, на эскалатор, на выход», - попросила я. Иду при ее поддержке, как старушка, на дрожащих ногах.

Еду вверх, и опять начинается: мир ускользает от меня, вокруг темнеет, я оседаю на ступеньки. Вцепилась в ленту резиновую, что под рукой движется, налегла на нее, и, знаете, стала Богу молиться. Мне бы только до выхода добраться, а там уже свежий воздух.







____________________________
* Под китаянками я подразумеваю девушек из бывших братских республик.

Работа в колл-центре



На самом деле колл-центр – это одна я. Я сижу в том же кабинете, где пахнет духами и играет тихая музыка, в большом удобном кресле. Стол моей начальницы позади, больше здесь никого нет. Алёна – молодая девушка и уже генеральный директор. Каждое утро Алёна приходит в сапогах и переобувается в туфли на шпильке, в них она прохаживается по коридору до туалета и обратно.

Мы замечательно проработали с ней один день – не проронили друг с другом ни слова. Я занималась своей работой, она – своей. В конце дня Алёна достала деньги, положила их мне на стол и сказала: «Ваша зарплата». Я поблагодарила.

А на следующий день офис оказался закрыт. Я стояла и ждала под дверью – уже пятнадцать минут, как начался рабочий день. Коридоры в этом бизнес-центре узкие, еле-еле разминутся два человека. На стенах висят картинки с изображением старинных зданий. Я как раз рассматривала одну из них – готическая башня с часами, а рядом мост, – когда из-за поворота возник молодой человек в синей панамке. Он сказал: «Юлия? Я Всеволод. Я сегодня буду с вами».

Мы зашли в офис. Из двух начальнических столов он выбрал тот, на котором сидел большой плюшевый мишка. Так и провел за ним полдня, не снимая панамки.

У Всеволода бицепсы и белая футболка, а джинсы сидят на его бедрах так небрежно, что кажется, вот-вот упадут. Да и сам он едва не падает с кресла, когда сидит: скатится глубоко под стол, лишь голова торчит над партой. У нас в школе такую позу принимали мальчики, которые отставали по всем предметам. Сидящий Всеволод еще как-то походит на мужчину, но когда встанет, начнет прохаживаться и заговорит, в его облике появляется что-то ломливое, как у манерной девушки, и накачанные мышцы уже не спасают положения.

[Spoiler (click to open)]
Пару часов мы провели молча: я звонила, он скучал. Потом я услышала у себя за спиной шептание, оглянулась. Всеволод почти лег на стол грудью (держать корпус прямо он никак не может) и, уставившись в экран компьютера, пришептывал, как будто спорил с кем-то. Не знаю, что он смотрел, в ушах его были наушники. Когда это наскучило, Всеволод сходил за пачкой семечек, высыпал их горкой на стол и принялся лускать. Раза два выпил кофе. Покончив с семечками, он уже не знал, чем заняться. Всеволод томился. Самая тяжелая работа – ничего не делать.

Позвонил Алёнин телефон, я взяла трубку (он брать отказался, замахав на меня руками). Какая-то девушка приехала к нам на собеседование из Волгограда. Она шла с вокзала с чемоданом и спрашивала, как лучше доехать. Поскольку я не знаю местности да и вообще не знала, как поступить, ведь директора сегодня нет, я передала трубку Всеволоду - почти насильно всучила. Наша молчаливая борьба длилась несколько секунд: я настойчиво протягивала телефон к самому его лицу, а он, отшатываясь, вращал глазами и строил на лице гримасы несчастья. Закончилось тем, что я положила трубку на его стол и отошла.

- Через пару дней позвоните, - сказал Всеволод. Говорил он так же небрежно, как и держался. – Руководитель на больничном. И что? Ничем не могу помочь. Объявление давал отдел кадров, туда все вопросы. Наш телефон? Да, иногда они публикуют наш телефон вместо своего. А смысл? Вот вы меня сейчас обматерили, а у нас стрессоустойчивость нужна, - и он нажал отбой.

После этого события Всеволод оживился. Прошелся по офису, пересел с кресла на диван. Спросил, не холодно ли мне? Не жарко? Закрыл и вновь открыл окно. Объяснил, что есть на свете люди теплолюбивые и холодолюбивые, и одни с другими плохо уживаются в помещении. Принес шоколад к чаю.

- Юлия, а кто вы по профессии? – спросил он.

Я рассказала ему о своих профессиях. Он мне о том, как мутить бизнес в Москве. Он не понимает, почему я здесь работаю. И начал учить, как искать работу на Яндексе и Хантере.

- У нас здесь приезжие дольше двух дней не задерживаются, - сказал Всеволод, - а москвичи сразу уходят. Москвичи вообще не работу ищут, а место, где деньги получать.
- А вы сами приезжий?
- Да (он назвал страну в Средней Азии).
- А я с Украины.
- Почему Москва, а не Киев?
- Не знаю. Мы как-то не рассматриваем Киев как место заработка.
- Почему? Это же ваша столица, там по определению весь бизнес, много рабочих мест.
- Наверное, да. Но туда никто не едет. Все или в Москву, или совсем заграницу.
- Но где логика? Если в Москве ты негражданка и у тебя проблемы с трудоустройством, то в Киеве бы их не было, так?
- Так. Но там нет смысла.
- Почему?

В таких разговорах мы провели остаток рабочего дня. Работа моя стоит… я никому не звоню и никого не подписываю на наши услуги. А ведь мне платят именно за это. Ну и Всеволод тоже заплатил.

- Я никого сегодня не записала, - сказала я, беря деньги.
- Вы должны понимать, что бизнес – это процесс волновой… поток клиентов не может быть однородным. Это зависит от многих факторов, для нашего бизнеса – сезонных, в первую очередь. Сегодня никого, а завтра десять.

Всеволод отпустил меня домой на пятнадцать минут раньше, но после этого мы проговорили еще сорок пять минут, так что я вышла из офиса позже на полчаса. Назавтра у меня не было десять клиентов, а снова ни одного, потому что повторилась та же история. Да, я целый день в разговорах, но не с теми и не о том. Я совершенно не приношу дохода фирме, но я ведь не святее папы римского, если мне на работе разлагают дисциплину, я охотно разлагаюсь!

Так мы провели три дня. На четвертый вышла Алёна и была очень недовольна моими результатами. Всеволод иногда еще заходит к нам, садится за свой стол с мишкой и все трое мы молчим. Изредка Алёна скажет ему что-то, он огрызнется, и снова тишина. Со мной Всеволод больше не заговаривает, я тоже делаю вид, что мы незнакомы.

Кладбищенский сторож

Каждое утро и каждый вечер шесть дней в неделю я проходила мимо зеленого забора. В глубине росли какие-то кусты, цветы, немного деревьев, и прямо перед забором – домик с мутными окнами. Его вполне можно было принять за заброшенную усадьбу дореволюционных времен, есть в Москве такие постройки, они находятся на реконструкции. Иногда к воротам подъезжали машины, из них выходили люди с серьезными лицам. Я работала тогда у Ванечки, и шла себе спокойно домой. Романтичность этого места влекла меня до тех пор, пока однажды из ворот не вышел мужчина и не направился прямо ко мне.

- Девушка, - сказал он, - постойте.

[Spoiler (click to open)]
Я приостановилась. Он был немного похож на маньяка, но все же мы были в Москве, на людной улице…

- Я вижу вас здесь каждый день, вы где-то у нас работаете?
- У вас?
- Я работаю здесь охранником.
- Где?

Он указал на деревянный домик. Окна стояли черными, без света, рядом я прочла табличку «----кое кладбище».

- Так это кладбище?
- Да.
- А! – сказала я и пошла прочь.

Я точно здесь не работаю.
Он не отстал.

- Я смотрю на вас из окна. Вы проходите тут в половине восьмого, и в половине девятого идете назад. Куда вы ходите? Вы не подумайте, я не просто так, я познакомиться хочу. Вам же нужен мужчина?

Так значит, на лице у меня написано, что мне нужен мужчина.. Да еще такой.

Я шла быстро, но у него были такие длинные ноги, и он так размашисто ими шагал, что мне никак не удавалось оторваться. Опускались сумерки.

- Я подумал, вы так красивы… Я тоже привлекателен.

Тоже? Допустим, я сейчас не высыпаюсь и плохо выгляжу, но ведь не кладбищенскому сторожу подстать?

- У меня серьезные намерения.

О боже, какие именно?

- И вы серьезная. Вы никогда не улыбаетесь, в этом что-то есть. Я хотел бы, чтобы иногда вы улыбались. Мне. Вот прошли девушки, видите? Они смеются. Как они не похожи на вас. Дело не в том, что они моложе. Да, видно, что вы постарше будете, что вы и не девушка уже. Это я вас девушкой называю, чтобы вам приятно было. Да и я немолод.

Вот она, я, девушка-недевушка... И мой ухажер, который делает мне приятное. Бежать? Прохожие попадались все реже. Мы шли через парк, где гуляла пара собачников.

Мужчина раздвинул на лице шершавые складки, которые называются губами, и показал несколько редких зубов. Это означало улыбку.

- Вот я и подумал, нам нужно познакомиться. Как вас зовут? Тем более, мы и по возрасту подходим друг другу.

Чтооо??? Этот старый дохляк думает, что я, как он?! Я посмотрела на него в надвигающихся сумерках: кожа на его лице отслаивалась, как у несвежего трупа. Я уже поняла, что девушка я очень условная, но неужели и у меня так? А эта дряблая шея и складчатый подбородок?

- Очень важно, когда пара одного возраста. Почему вы молчите?

Мы приближались к зеленой лужайке. Там шла дорожка наискосок, а вдоль нее две лавочки. На одной из лавочек обычно кто-то спал, но сейчас там сидела женщина. По напряженности позы, по тому, как она всматривалась в наши отдаленные фигуры, видно было, что женщина кого-то ждет, и довольно давно. Лицо ее было спокойно, но откуда-то изнутри проступало отчаяние. Тело женщины оплыло по лавочке бесформенным грузом, но спина, как стрела, вся устремилась вперед. Если бы сейчас появился тот, кого она ждала, женщина подпрыгнула бы, как пружина, а может быть, даже взлетела, как воздушный шар. Но это были всего лишь мы.

Мы прошли, и в глазах у меня осталось стоять ее платье – оно белело в темноте, как балахон привидения. Платье было в виде крупноячеистой сетки поверх чехла.

Пожалуй, если этого мужчину вычистить и побрить, и научить хорошим манерам, он смог бы понравиться этой женщине. Возможно, она не оттолкнула бы его. А маниакальный огонек в глубине его глаз вполне мог сойти бы за признак любви. Но судьбе видней. Вместо счастливой пары встретились и разошлись двое несчастных и одна испуганная.

Игроки

Был у меня еще опыт трудоустройства. До того, как я попала в этот клуб, я пробовала работать в другом клубе, букмекерском, на должности кассира. Я подумала, если я в кафе за кассой стояла, то и там тоже смогу.

Это известный клуб в Москве, все его знают, отделения открыты на каждом углу. Заходишь – даже в самый яркий полдень здесь полумрак. Свет дают лишь экраны телевизоров, развешанные по стенам, и игровые терминалы. Точечные светильники на потолке как звездочки. Из этой полутьмы на тебя взглядывают редкие лица – преимущественно, мужские. За все дни, которые я там провела, мне пришлось наблюдать всего пару женщин-игроков.

C первого взгляда в них легко угадывается несчастье: они чего-то ищут в этой жизни, и никак не могут найти. Их цель не мужчины; каждая как будто нарочно старается выглядеть невзрачно, блёкло и запущенно, в этом женщины соревнуются друг с другом. Иссохшие щеки, собранные складочками веки, а между век что-то бесцветное, мутноватое – их глаза. Это не зрачки, а тоскливая жижа, вытекающая в мир. Я представляла себе, что у игроков глаза должны быть горящие, с искоркой безумия и страсти, а они вот такие.

[Spoiler (click to open)]
Они не смотрят по сторонам, и было бы странно, если бы этот загнанный взгляд устремился вдруг на мужчину в зале. Молча подходят женщины к кассе и делают ставку, какую-нибудь простую, незаморочную. Не помню, чтобы кому-нибудь из них выплачивали выигрыш. Вблизи я вижу полное отсутствие косметики, или такой макияж, который набавляет ей лет десять. Наверное, так она красилась в юности, когда хотела выглядеть взрослее, и до сих пор продолжает мысленно жить в той прекрасной поре.

Девушки-кассиры встречают их по-доброму – мне показалось даже, с ноткой сочувствия. С другими игроками они могут и поругаться, и нагрубить, а женщинам – никогда. Это лежачие, которых не бьют.

В своем праве здесь только мужчины, это их территория. Жалко выглядят лишь молодые таджики, которых гонят прочь, а они просачиваются. Те, которые не говорят по-русски, обводят кружком название команды, на которую желают поставить, и просовывают в окошечко деньги, 200-300 рублей. Сначала таджиков отшивали, а потом стали перекидывать на меня, чтобы я на них тренировалась.

Они подходят безмолвно, смотрят покорно. Если что-то сделаешь не так, не выкатывают претензий, а становятся еще более покорными, как будто теперь их отшила не кассирша, а сама судьба. Сидят стайкой за одним терминалом, перешептываются – тише воды, ниже травы. Через некоторое время замечаю, что они меня водят за нос.

Вернее, заметила это не я, а старший кассир. Таджики по очереди подходили делать ставки, а когда Вера посмотрела на список паспортов (отображается в программе) – там был один номер на всех. Т.е. они пускали по кругу чей-то паспорт, а я не заметила. Надо было сверять фотографию с лицом, ну я и сверяла: смуглый? черноглазый? скуластый? Попробуй скажи, что не он.

Как Вера ругала их! Ответственность за подлог паспорта несем мы. Так и осталось непонятным, чей это паспорт. Таджиков выгнали взашей и пригрозили полицией. Но на следующий день снова потянулась вереница смуглых, безмолвных, покорно глядящих в глаза судьбы.

Потом мне дали старичка, Василия Ивановича. Никто не хотел его обслуживать, потому что возни с ним много, а толку ноль. Толк – это чаевые с выигрыша. Василий Иванович ставит помалу, и только на сильную позицию, за которую дают самый крохотный коэффициент; ну и выигрывает помалу, если выигрывает. Здесь, как нигде, любят успешных.

Приход Василия Ивановича предваряется запахом. В конторку к нам начинает просачиваться дух тлена и заброшенности, как будто в клуб ступил не живой человек, а тот, всенародно известный и умерший 100 лет назад Василий Иванович. Восстал из гроба и решил посмотреть на потомков, за которых кровь проливал. От отчаяния начал играть.

В свои 80 лет он одет в футболку кислотного цвета с «пумой» на груди. Ручечки тоненькие – обвисшая кожа на кости, но лицо еще хранит следы воли. С симпатичными женщинами сух и никогда не прощает ошибок. «Не надо мне ее», - сказал Василий Иванович, увидев меня в окошке кассы. Он хотел попасть к опытной кассирше, боялся, что я не справлюсь. «Другие заняты», - отрезала ему Вера.

Но не потому я ушла, что вышли какие-то неприятности.

Все хотят обслуживать дорогих клиентов, одна я не хочу. Мне бы Василия Ивановича или таджиков, и чаевых не надо. А тут пришли двое с вороватыми лицами, суют деньги в окошко: «Триста тысяч на победу N». Я начала прокатывать каждую купюру на детекторе валют, там было по 5 тыс. «Что ты их катаешь! – говорит Вера, - делай ставку, игра зайдет в лайф»! Игра зайдет в лайф – это значит, игра начнется, и там уже будут совсем другие возможности пари и другие коэффициенты. Если делают ставку перед самой игрой, счет идет иногда на секунды. Клиент нервничает, я психую.

Я не хочу принимать эти 300 тыс. вот так, глянув на них одним глазком. Другие кассирши умеют как-то, они здесь натасканные, как собаки на героин. Фальшивые или нет – нюхом чуют. Она возьмет пачку в руки, слегка сожмет ее, пролистнет купюры, как книжные странички, и кидает в кассу. За мгновенье она увидит невидимые знаки, разглядит степени защиты, которые не все специалисты без лупы разглядят, и сделает ставку ровно к началу игры. А я? Уже то хорошо, что досчиталась: в пачке было не 300 тысяч, а 290.

За прием фальшивок отвечает тот кассир, который принял купюры, а их, бывает, и пересчитать толком некогда. Я думаю, здесь есть свои кидалы, просто о них мне пока не рассказывали, чтобы не отпугивать. Смена длится с утра до утра. Сутки без сна – но ты должна соображать с предельной ясностью, чтобы не попасть на деньги. Пересчет кассы каждые три часа.

Еду я на работу и вижу себя должницей тысяч на сто, мой паспорт в розыске, а сама я бежала на Украину, откуда выдачи нет. И в Россию возврата больше нет. Не успела я досмотреть эту тревожную короткометражку, как понимаю – реальность подготовила что-то поинтересней. Я уже не иду, а лечу, вниз по каменным ступеням там, где станция Курская переходит с кольцевой на Арбатско-Покровскую. Слава Богу, хватило ума не группироваться, чтобы не лететь кубарем, а распрямиться всем телом и скользить, словно досточка. Падать хотя бы умею. Изнутри меня идет какой-то звук, типа сирены – наверное, это организм посылает сигнал SOS.

Долетела я до самого низа, люди ко мне подбежали – а я ничего, целехонька. Только присыпана густым слоем пыли с одной стороны. Потом на всей левой части тела проступили синяки, и левая рука, чувствую, обвисла – растянулся плечевой сустав.

Ну не дурной ли знак?