Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

На допросе



В этот раз участковый повел меня в другое здание, посерьезней. Пропускная система, забор из железных прутьев, высокое крыльцо. Над дверью висит реклама (как мне показалось). Интересно, что здесь могут рекламировать? Приглядываюсь к буквам: «Доверие народа – сила полиции». По дороге сюда участковый предложил мне сигарету, я отказалась, и хоть он пытался непринужденно болтать, я чувствовала себя немного под стражей.

А внутри вдруг открылось такое, какое я видела только в фильмах: железная решетка до потолка, железные двери. За решеткой сидит некто в спортивных штанах с испитым лицом и что-то буровит себе под нос. Потом поднимается, рычит, делает два нетвердых шага по коридору, цепляется за решетку и виснет на ней. За стеклянной стеной сидит дежурный и мрачно смотрит на нас.

[Spoiler (click to open)]
Участковый кивает ему: это со мной. Мы проходим мимо пьяного, заворачиваем за угол, там две двери: «Дознаватель N» и «Дознаватель S». Мы зашли к тому, который N.

В этом кабинете было все в порядке – и шапка, брошенная на стол донышком вниз, и початая бутылка вишневого сока, вертикальные жалюзи с жирными пятнами от пальцев, чьи-то сапоги в углу – смотрела и не могла понять, мужские или женские. Стены внизу пообтерты шарканьем ног, а вверху попорчены дырками от гвоздей. Чувствовался жилой дух. На одном стекле в шкафу наклейка – олени с ветвистыми рогами увозят вдаль новогодние сани, на втором – кружевная снежинка; И повсюду, куда ни глянь, горы и горы бумаг. Ими плотно уставлены оба шкафа, на столе дознавателя громоздятся стопы, на полочке книжной, на стульях. Сверху на сейфе несколько папок приткнулись между горшками цветов, тут же брошена связка ключей. Видно - работают парни.

Тут нужна отдельная комната под архив, почему им не выделят? В кабинете стояла такая теснота, что проползти к дознавателю можно было только ужом. Мы с участковым выстроились гуськом и так стояли в затылок друг другу, пока мне не сказали сесть. Участковый сам устроился на стульчик у двери, потеснив на нем кипу папок с делами. Передо мной лежал огрызок карандаша и листочек с каляками-маляками, - видимо, мой предшественник черкал на нем что-то в минуты тревог. Три сломанные ручки; впрочем, нет, одна из них писала.

- Олежа, ты можешь все отсюда переносить, – сказал мой участковый, подавая дознавателю стопку исписанных в тот раз листов.

Так они и называли друг друга: Олежа и Алёша. Здесь немного отступлю, упомяну о наших соседях. К ним приходят друзья, так вот они друг к другу обращаются: Димас, Каримас, Игорян, Вован, Миха. А Астафьеву дали кличку Остап. Я привыкла к таким названиям, а тут вдруг Алёша, Олежа… причем, полицейские это не с иронией говорят, а серьезно, и мягко так, по-домашнему.

- Алёша! Ты не мог мне на флешке принести?
- Эх, я не подумал.
- А мне теперь набирать.

Дознаватель Олежа поворочался на стуле, из-под стола выглянули его длинные ноги. Он был очень высоким и довольно молодым. Спросил мой паспорт, я подала.

- А отчество ваше?
- Александровна.
- Но здесь написано…
- Это по-украински.
- Ага!

Он начал быстро набирать на клавиатуре. Вошел еще один полицейский, румяный с морозца, довольный. Окинул нас взглядом и спрашивает весёленько так:

- Опрашиваемся, допрашиваемся?
- Допрашиваемся, - отвечает в тон ему участковый, - опрашивались вчера.

Так я поняла, что присутствую на допросе, и допрашивают здесь меня.

Весёленький прошел, стараясь не задевать наши ноги, по узенькому проходу, потом влез в узкую нишу между столом и шкафом (запнулся и чуть не упал) и уселся на второй незанятый стул. Видно было, что он здесь гость и зашел на огонек. Он все порывался что-то рассказать, начинал и смолкал, видимо, я его стесняла.

Наконец, дознаватель закончил печатать. Это время я просидела, не шевелясь, не проронив ни слова. Всё в природе ведет себя одинаково при опасности: жук притворятся мертвым, а человек – несуществующим. Два раза дознаватель распечатывал документ, но найдя там ошибку, разрывал листочки и бросал их в корзину. На третий раз получилось.

- Республика Украина, - читаю я о месте своего постоянного проживания. – Это не ошибка? – спрашиваю.

Дознаватель задумался.

- Украина – это государство, - торопясь, сказал весёленький.
- Республика Беларусь, республика Молдова, республика Украина, - дознаватель загибал пальцы и внимательно смотрел на него.
- Не республика, а государство, - с веселенького даже румянец сошел.
- Мы всегда писали республика.
- А правильно – Украина. Просто Украина.
- Степаныч не пропустит.
- Ты два экземпляра сделай. Скажи ему, что так правильно.
- Ну, это будет перебор.

Я подписалась, что живу в республике Украине. И хоть больше он ничего не говорил, но по лицу веселенького я поняла, что в коллективе у них есть тайный хохол.

Я подписала все листочки, напротив моей подписи стояло «свидетель». Участковый сказал, что все будет в порядке, и чтобы я обращалась к нему, если что. «Если что» – это что? Но я не стала выяснять.

Мне и хочется верить, что дело закроют, и сомнения берут. А еще приметы меня смущают. Когда я уже вышла на улицу и направилась к метро, звонит участковый:

- Юлия, вернитесь. Вы забыли свой паспорт.

Вертача-неудача! Возвращаюсь, забираю паспорт, еще раз прощаемся и на прощанье говорим друг другу всякие любезности. Опять через КПП прошла, и далеченько уже. Но, чтобы закрепить эффект, звонит дознаватель:

- Юлия, вернитесь. Мы написали, что вы гражданка РФ.

Временная регистрация в Москве



В прошлом году регистрация в Москве в жилом помещении (куда не относится гостиница, хостел и т.д.) стоила от 25 до 30 тыс. Я говорю о реальной регистрации с занесением в базу ФМС. В этом году она мне тоже оказалась нужна, и я решила проверить в интернете цены. Я вполне рассчитывала на то, что цена немного подымется, скажем, до 28-32 т.р. А она, знаете, что? Упала.

В нынешнем году регистрация стоит от 1,5 до 7 т.р. Как такое возможно? Или в 2019 я жила в другой реальности?

Самые дешевые варианты я отмела как подозрительные, выбрала средний – за 3,5 тыс. Созвонилась с женщиной (объявление нашла на Авито). Причем, каждые два-три часа ее объявление удаляется и появляется новое, с другим именем и другим телефоном.

Звоню, мне говорят: дадада. С занесением в реестр, с вашим личным присутствием. Договариваемся о встрече. Неужели все так просто? И, главное, – 3,5 тыс? Еду по указанному адресу.

[Spoiler (click to open)]
Собственница квартиры, которая бралась регистрировать меня, стала известна мне только в самый последний момент, когда я уже приехала на место. По телефону уставший женский голос сказал: «Я в синей курточке стою справа от магазина ***. И хоть дело происходило при вечернем освещении, и все курточки были серыми, я как-то нашла ее глазами. Немного поколебалась, подходить ли, потому что по голосу ей можно было дать лет 36-37, а в реальности это была совсем молодая девушка, с распущенными волосами.

Она повела меня куда-то, где стояло красивое стеклянное здание вроде кафе или гостиницы, сказала, там зарегистрируют. Иду и чувствую подвох: ну не так должно ФМС выглядеть, посерьезней. Здание более мрачным должно быть, насупленным, что ли, внушающим страх. А тут – как на посиделках в пиццерии. Заходим. Думаю, сейчас я ее разоблачу – я уже была в ФМС и знаю, как там все внутри устроено. Когда смотрю, и правда: все сотрудники в униформе, как положено, жилетки и рубашки у них должного цвета, и надписи красным наверху – оно.

Собственницу я тоже рассмотрела при ярком свете. В лице ее было что-то не то… Очень худенькая, унылая, но главное не это. Веки – большие и тяжелые, как будто на глаза ее натянули слоновьи уши. Такие же сухие, шершавые, с трещинками. Она густо закрашивала их голубыми тенями и лишь едва-едва приподнимала, чтобы взглянуть на мир. Кажется, ей не каждый раз удавалось сделать это. Из-под редких ресниц выглядывал краешек зрачка. Ни глаз, ни их выражения увидеть было нельзя.

Едва мы познакомились, Аня начала мне рассказывать свою родословную. Мы сидели за столиком, она переписывала данные моего паспорта и миграционки.

- У моей прабабушки было десять детей, - говорила Аня, косясь одним глазом в документы, вторым на меня. – Четыре девочки и пять мальчиков. Мальчики пошли на войну, и все погибли. А девочки выжили. Моя бабушка тоже. Мама родилась в шестидесятом, а ее старшая сестра – во время войны. Муж сестры приходил в отпуск по ранению…

Смотри в документы! – хотелось сказать мне. Когда оба бланка оказались заполнены, она дошла до своей дочери, которую родила недавно. Так же я узнала, что отца своего она никогда не видела, а мама умерла. Сама Аня с Украины, но каким-то образом (через бабушек, теть и дядь) ей досталась квартира в Москве. На столе лежал ее телефон с битым стеклышком.

Писала она левой рукой, и то что выходило у нее из-под ручки, нельзя назвать буквами - какие-то насекомые притаились в клеточках. Одни готовились выпрыгнуть из клетки, вторые почти выпрыгнули, и лишь некоторые сидели прочно на своем месте. Иные были круглые и овальные, как жуки, другие же – приближались по размерам к блохе.

Мы подошли к окошку. Как у нее примут эту писанину? Но ее и не приняли, и причина была не в ней, а во мне. У меня в паспорте стояла печать РВП, поэтому я должна была делать регистрацию не у рядового регистратора, а у начальницы. Мы взяли талончик и отправились в кабинет.

- А, Гололобова! – закричала женщина в униформе. Свое «А» она произнесла протяжно и мстительно, прямо завыла. Мне почудилась вендетта. – Что, опять? Опять? Ты опять за свое?

Начальница эта была из тех, про которых Некрасов писал «Есть женщины в русских селеньях…». Кровь с молоком, зрачки цвета молнии. Единственное, чего не доставало ей для русской красавицы – роста. Она хоть и сидела за столом, но видно было, что маленькая.

Аня смотрела на нее своими невидящими глазами.

- Гололобова, в этом ФМС каждая вторая регистрация твоя. Ты что себе думаешь? Ты осознаешь уголовную ответственность? Ты доиграешься. Ты под суд пойдешь, это я тебе обещаю. С тобой говорил участковый? Что ты молчишь? Говорил?

- Говорил.

- И что он тебе сказал?

Аня, если можно так выразиться, опустила глаза – то есть, закрыла их. Так она простояла с полминуты, это и был ее ответ. От этого женщина разъярилась еще больше.

- А Николай Иванович с тобой говорил? Отвечай!
- Говорил.
- Гололобова, ты что, наркотики употребляешь?
- Нет.
- Что у тебя с глазами? Признавайся, ты состоишь на учете в наркодиспансере?
- Нет.
- Не ври мне!

Непонятно было, чего она так вскидывается. По взгляду читалось, что мы ее личные враги, не меньше. Аня стояла ближе к выходу, а я оказалась зажата в узком проходе, который разворачивался буквой Г, и если бы женщина решила броситься на нас, я бы не спаслась. Аня молчала, как сфинкс, я успела переосмыслить всю свою жизнь. Да, мы нарушали закон, но если ты можешь препятствовать нарушению – препятствуй, а если нет, какой смысл в этой истерике?

Начальница кричала еще несколько минут, но, наконец, устала и отправила нас к Николаю Ивановичу.

- Я боюсь ее, - сказала Аня, когда мы вышли.

При этом ее лицо было как чистый лист. Мертвец лежит в гробу с более живым выражением, чем было у нее.

- Это она не в первый раз тебе выговаривает? – спросила я.
- Не в первый. Я делаю регистрации три раза в неделю.

Я тихо охнула. Это же сколько человек прописано в ее квартире? Мы пошли к Николаю Ивановичу.

- Что? – спросил он, с тоской глядя на нас.
- Вот… - ответила Аня.
- Смотри сама.
- Она сказала, спросить у вас.
- Твои проблемы.
- Ну так как?
- Иди! - и Николай Иванович махнул на нее рукой. Напротив него сидел какой-то мужчина, и мы, видимо, отвлекли их от интересной беседы.

Снова берем талончик, снова в страшный кабинет.

- А участковый? – спрашиваю я по пути, - что скажет участковый?
- Это мой знакомый.

Начальница ждала нас, как тигрица у логова. Только приоткрыв дверь, мы уже слышим ее рык. У меня легкая паника, я бы застыла на этом пороге, но жизнь не остановишь. Мы входим, и дрожащей рукой я подаю свои документы.

- Сколько вы заплатили?! – крикнула она мне.
- Нисколько.

Это была правда, потому что по договоренности у нас оплата шла по факту сделки.

- Не обманывайте!
- Я не обманываю.
- Тогда предупреждаю вас, гражданка Украины, что если на Гололобову будет заведено уголовное дело, и она пойдет под суд, вы будете сняты с регистрации по решению суда. Осознаете свои риски?
- Осознаю.

Она взяла мои документы.

- Почему вы все запутываете?
- Что я запутываю?
- Вы въехали по внутреннему паспорту, а на регистрацию подаете иностранный.
- Закон не запрещает мне въезжать по внутреннему паспорту.
- Закон не запрещает, но зачем вы это делаете?
- Мне так удобней проходить украинскую границу.
- А иностранный зачем подаете?
- Это условие для подачи документов на гражданство.
- Ах, на гражда-а-анство!

Чувствую себя соучастницей преступления, но что делать?

Украинский сон

Неожиданно: на Украине не работает Яндекс и всё, что с ним связано. Впрочем, это, наверное, только для меня неожиданность, а для всего прогрессивного человечества уже норма - отрезать целый народ от информационного пространства. ЖЖ загружается через пень-колоду, а Яндекс-дзен вообще не грузит.

Обитаю я у мамы - здесь так холодно! А ведь раньше я считала, что мамина квартира очень теплая. Но за год жизни в Москве мои представления о теплом жилье так переменились, что теперь я не понимаю, как я тут жила. Изнежилась, к хорошему привыкла. Сначала пыталась согреваться свитером и толстыми лосинами - да где там. Потерпеть какое-то время можно, но это значит сидеть и дрожать. Пришлось надеть курточку, а сверх лосин мама выдала мне спортивные штаны с начёсом - в таком виде существовать можно. Посмотрела, а на градуснике 13 градусов тепла. Когда ложусь спать, раздеваюсь, как солдат, пока спичка догорит, и со скоростью пули прыгаю под одеяло на электрическую простынь. Это маме брат подарил. Сама она спит на телогрейке с овчинной подбивкой, так тоже тепло.

Ещё одна проблема - как помыться. У мамы стоит электрокотел, но 13 градусов - это в зале, где включен обогреватель, а в ванной, там, наверное, все 7. Стыдно признаться, но я здесь даже голову не мою - это ведь надо как-то снять с себя свитер. Перед тем, как ехать в БТИ, помыла челку, а остальные волосы убрала в хвост - оно с виду приличненько было. Заставить себя принять душ пока не могу. Мне бы раньше эти 7 градусов - да тьфу! А теперь разбаловалась в Москве, тепла подавай. Никакой закалки не осталось.

А собственно, чего я жалуюсь? Забыла, как ещё несколько лет назад вода шла два часа утром, два часа вечером и час днём - холодная, о горячей здесь речи не идёт. И жили же как-то.

Я только одному удивляюсь. Когда какой-то город остаётся без тепла или воды, по телевизору начинается настоящая паника: караул! Люди замерзают! Гуманитарная катастрофа! А мы так живём уже лет 30, с начала 90-х, когда развалился Союз и развалились кочегарки. Холод - это было первое завоевание Незалежности.

Второе завоевание - голод. Что бросается в глаза при въезде на Украину, - бедность. Но не буду забегать вперёд, расскажу сначала, как мы ехали (в следующем посте).

Красные фонари Москвы



То место, которое у лошадей называют крупом, у нее было необычайным. Девушка была не толстой, а именно широкой в кости. Есть такие попы, которые в ширину необъятны, а по части выпуклости проседают - у нее было похоже. С той лишь разницей, что выпуклость ее была, скорее, вогнутостью, во всяком случае, равниной, раскинувшейся, куда хватает глаз. Она поднималась по ступеням впереди меня, и короткая до талии курточка обнажала пустую раму ее бедер. В белых джинсах девушка походила на матрас, который идет своими ногами, довольно упругий, даже жесткий, со стальными пружинами внутри. В руке ее был тяжелый пакет из супермаркета, в нем громоздилась еда и громыхали бутылки.

[Spoiler (click to open)]
Мы заговорили с ней еще на крыльце. Она увидела, как я набираю номер на домофоне, и спросила:

- Вы к нам?
- Не знаю, - сказала я, - я на собеседование.
- Третий этаж?
- Да.
- Значит, к нам.
- А вы там работаете?
- Работаем, - позади нее топталась безмолвная китаянка*.

Я хотела спросить, кем, но что-то меня остановило. Она была не похожа на администратора. У каждой профессии существует свой образ, так вот ее образ очень мало подходил под должность девушки на ресепшене. Трудно сказать, подо что он вообще подходил – женщин с такими формами я раньше не встречала. В средние века ее показывали бы в цирке уродов, ну а в наш толерантный век это была просто особенность телосложения.

Мы поднялись на третий этаж дома с лепниной, что в историческом районе Москвы. Нам открыла веселая девушка, пышная, румяная. Она посмотрела на меня, и с порога:

- Ой, я не ожидала, что ты такая!

Я осеклась, не начав говорить. Я пришла на собеседование на должность администратора хостела – что со мной не так? Как я поняла, это сам хостел и был. В большой гостиной впереди стояла гладильная доска и утюг, с доски свисала марля, - такие картины знакомы мне по тому общежитию, где я раньше жила. Домашний коврик лежал у двери.

- По телефону ведь внешность не определишь, - оправдывалась девушка, - но ты проходи.

Мы прошли через гостиную и завернули в комнату налево. Здесь было почти темно. Девушка кивнула мне на кресло в углу, я села.

- Нет, ты не обижайся, при всем уважении, но ты хрупкая очень. Даже не это, не знаю, у тебя лицо какое-то, тебя никто не забоится. Ты куришь?
- Нет.
- Я закурю?
- Да, конечно.
- Это анкета, - она протянула мне лист с напечатанными вопросами. – Но знаешь… я тебе расскажу сейчас о вакансии. Три тысячи реально в сутки, но не поспишь. Нет, у тебя будет комната, где отдохнуть, только там шастают всю ночь.
- А что, на ночь хостел не закрывается?
- Нет. И там это.. кавказцы. С ними разговаривать нужно. Они начинаю всякое творить… этого нельзя допускать. И ментов нельзя вызывать, хозяева не любят. В крайнем случае ЧОП. Но те тоже сделать ничего не могут, один раз я вызвала, там двое стали мебель крушить, ну что, он приехал, в каске, с дубинкой, весь закованный, постоял. Они ему его же дубинкой по каске настучали, и он ушел. А на меня потом наехали, зачем вызвала. Один взял меня за лицо, да как в стену кинет, я по той стеночке и сползла. Хозяев вызвала, они уже с ними разбирались. Ты вообще работала раньше администратором?
- Только в фитнес-клубе и в учебном центре.
- Там, если что, надо на родителей давить, на семью. Как ты себя ведешь, твоему отцу за тебя будет стыдно! А если бы тебя сейчас увидела твоя мать? Вот это вот все. Оно немного действует. А если он тебя лапать сунется, ты ему: представь, что вот так кто-то лезет к твоей сестре. Как ей будет, нормально? А тебе? Что бы ты сделал с этим человеком? Ну и уверенной нужно быть, - она оглядела меня с сомнением. – Нужно уметь за шкурятник их взять, борзоты допускать нельзя. Надо, чтобы они тебя боялись, тебя лично, не охраны.
- Нет, такого чувства я внушить не могу.
- Я так и подумала, - девушка улыбнулась. – Меня Наташа зовут. А ты откуда?
- Меня Юля. С Украины.
- Ой, я тоже! Давно здесь?
- Год.
- Я пять лет. Ну, что, будешь анкету заполнять? Нет, я не отговариваю, но, при всем уважении...
Я отдала ей пустую анкету, Наташа взяла ее бережно.
- Не будем портить листочек, - сказала она и отложила его на тумбочку.

А кабинет, куда меня пригласили для собеседования, был более чем странный. У стены стояла большая двуспальная кровать, за ней ниша, закрытая шторкой. Густой полумрак, который Наташа немного рассеяла, отдернув занавеску.

- Так значит, это не этот хостел?
- Нет. Те на окраинах Москвы, сеть.
- А это что? – спросила я, обведя взглядом комнату.
- Это квартира.
- Красивая. Старинные интерьеры…
- Она пятикомнатная. Это моя вторая работа. Вообще хозяева не любят, чтобы на двух работах работали, но я скрываю. Два дня здесь, два дня там. Я тебя хотела на завтра в хостел пригласить, но раз ты на сегодня попросилась, пришлось здесь, - Наташа помолчала. - Это знаешь, что? Массажный салон. А кстати, ты, если хочешь, можешь у нас попробовать.
- Эээ.. да я не медик.
- Это необязательно.
- Как так?
- По ходу всему научишься, девчонки тебе покажут. Это тайский массаж, там несложно.
- Нет, я не специалист.
- Не нужно быть специалистом. Ты видела на ютубе ролики?
- Нет.
- Да чего ты, у нас не интим! Ты просто телом на тело ложишься и массируешь его.

Телом на тело… На чье тело? я должна ложиться своим. Тело лежит, влажное, соленое, а кто-то вроде девушки с крупом елозит сверху и пытается его пошевеливать. От покрывала поднимается запах других тел, которые лежали здесь раньше, таких же соленых и влажных, - возможно, покусанных клопами. Где все эти предыдущие тела, не они ли прячутся за шторкой в нише?

- Подумай, - сказала Наташа. – Девчонкам нравится. Жилье бесплатно.
- А девчонки, это вот те, которые…
- Да, что вместе с тобой зашли. Крупненькая такая, заметила? Тоже с Украины.
- Крупненькую я заметила.
- Нет, не то чтобы я уговариваю, но знаешь, если вот край, и надо где-то жить… и деньги прямо сейчас, то как вариант. Ситуации разные бывают, сама понимаешь. Ты вообще как, работаешь сейчас?
- Да, работа есть, и жилье есть, я просто смотрю объявления, вдруг еще будет что-то получше.
- Ну да, тогда конечно.
Мы поднялись и пошли к выходу.
- Ты, если что, имей в виду, - сказала мне Наташа на пороге, - ну мало ли как там получится… жилье бесплатно!

Я пошла вниз. Мне было назначено еще одно собеседование, я специально так договорилась, чтобы за день успеть. Следующий адрес находился в самом сердце столицы. Центр – центровей некуда. Было уже около пяти вечера, смеркалось.

Большой-большой дом необычных очертаний. Мне кажется, такие дома строят так: сначала один домик, потом к нему пристройка, еще одна, еще, и всё это вырастает в здание-лабиринт – с портиками, карнизами, арками и поворотами в самых неожиданных местах. Не могу поверить, что такая форма была задумана изначально.

Ты идешь вдоль стены, идешь, но она не заканчивается, а ломаной линией приводит тебя под арку, в которую нужно пройти, чтобы попасть во двор. В той арке, по обеим ее сторонам, горели два красных фонарика. Я подумала сначала – новогоднее украшение, но меня смутила вывеска «Стрип-бар» и на картинке извивающаяся девица. Помню, с того момента я почувствовала какую-то дурноту. Стою напротив девицы и думаю: но я же не сюда? Я иду на собеседование в СПА-салон на должность администратора. Под арку въехал внедорожник, прошла туда и я.

Иду до самого конца двора, как мне и было указано, поворачиваю налево. А машинами здесь плотненько все уставлено, и недешевыми. В темноте два мужских силуэта вышли из авто и нырнули в какой-то подъезд. Над подъездом вывеска «***» - это фирма, куда я направляюсь, надпись горит розовыми завитушками. Гламурно. И вдруг читаю приписочку внизу маленькими буквами «Массажный салон».

Я как рвану оттуда. Бегом, бегом, а на мне будто шапка горит: кто я и зачем сюда пришла. Двор нескончаемый, тьма, впереди два фонаря, как два красных глаза, и какие-то мужчины опять навстречу.

Вышла. Людная улица, новогодние огоньки, мамы с детишками… К метро иду и чувствую, меня как будто водит.

Стою в вагоне, сзади двое разговаривают. Юноша лет осьмнадцати говорит другу: «Ты неправильно делаешь. Девушки такого типа не должны видеть твоей симпатии. С ними чем жестче, тем лучше. Женщины вообще любят, когда их в дерьмо макают. Ты ее лицом по грязи повози, она покорная станет». Помню, оглянулась я на них, с тем пареньком мы глазами встретились, а потом, никогда со мной такого не было, – упала в обморок.

Вытащили меня девушка и парень. В сознании осталось, как я заваливаюсь на впереди стоящих, а следующее – уже сижу, привалившись к стене метрополитена, глотаю ветер из тоннеля. Передо мной стоит сотрудник метро в форме: «Скорую вызвать»? Я мотаю головой: нет.

Девушка спрашивает: «Вас на лавочку отвести»? – «Отведите меня, пожалуйста, на эскалатор, на выход», - попросила я. Иду при ее поддержке, как старушка, на дрожащих ногах.

Еду вверх, и опять начинается: мир ускользает от меня, вокруг темнеет, я оседаю на ступеньки. Вцепилась в ленту резиновую, что под рукой движется, налегла на нее, и, знаете, стала Богу молиться. Мне бы только до выхода добраться, а там уже свежий воздух.







____________________________
* Под китаянками я подразумеваю девушек из бывших братских республик.

Работа в колл-центре



На самом деле колл-центр – это одна я. Я сижу в том же кабинете, где пахнет духами и играет тихая музыка, в большом удобном кресле. Стол моей начальницы позади, больше здесь никого нет. Алёна – молодая девушка и уже генеральный директор. Каждое утро Алёна приходит в сапогах и переобувается в туфли на шпильке, в них она прохаживается по коридору до туалета и обратно.

Мы замечательно проработали с ней один день – не проронили друг с другом ни слова. Я занималась своей работой, она – своей. В конце дня Алёна достала деньги, положила их мне на стол и сказала: «Ваша зарплата». Я поблагодарила.

А на следующий день офис оказался закрыт. Я стояла и ждала под дверью – уже пятнадцать минут, как начался рабочий день. Коридоры в этом бизнес-центре узкие, еле-еле разминутся два человека. На стенах висят картинки с изображением старинных зданий. Я как раз рассматривала одну из них – готическая башня с часами, а рядом мост, – когда из-за поворота возник молодой человек в синей панамке. Он сказал: «Юлия? Я Всеволод. Я сегодня буду с вами».

Мы зашли в офис. Из двух начальнических столов он выбрал тот, на котором сидел большой плюшевый мишка. Так и провел за ним полдня, не снимая панамки.

У Всеволода бицепсы и белая футболка, а джинсы сидят на его бедрах так небрежно, что кажется, вот-вот упадут. Да и сам он едва не падает с кресла, когда сидит: скатится глубоко под стол, лишь голова торчит над партой. У нас в школе такую позу принимали мальчики, которые отставали по всем предметам. Сидящий Всеволод еще как-то походит на мужчину, но когда встанет, начнет прохаживаться и заговорит, в его облике появляется что-то ломливое, как у манерной девушки, и накачанные мышцы уже не спасают положения.

[Spoiler (click to open)]
Пару часов мы провели молча: я звонила, он скучал. Потом я услышала у себя за спиной шептание, оглянулась. Всеволод почти лег на стол грудью (держать корпус прямо он никак не может) и, уставившись в экран компьютера, пришептывал, как будто спорил с кем-то. Не знаю, что он смотрел, в ушах его были наушники. Когда это наскучило, Всеволод сходил за пачкой семечек, высыпал их горкой на стол и принялся лускать. Раза два выпил кофе. Покончив с семечками, он уже не знал, чем заняться. Всеволод томился. Самая тяжелая работа – ничего не делать.

Позвонил Алёнин телефон, я взяла трубку (он брать отказался, замахав на меня руками). Какая-то девушка приехала к нам на собеседование из Волгограда. Она шла с вокзала с чемоданом и спрашивала, как лучше доехать. Поскольку я не знаю местности да и вообще не знала, как поступить, ведь директора сегодня нет, я передала трубку Всеволоду - почти насильно всучила. Наша молчаливая борьба длилась несколько секунд: я настойчиво протягивала телефон к самому его лицу, а он, отшатываясь, вращал глазами и строил на лице гримасы несчастья. Закончилось тем, что я положила трубку на его стол и отошла.

- Через пару дней позвоните, - сказал Всеволод. Говорил он так же небрежно, как и держался. – Руководитель на больничном. И что? Ничем не могу помочь. Объявление давал отдел кадров, туда все вопросы. Наш телефон? Да, иногда они публикуют наш телефон вместо своего. А смысл? Вот вы меня сейчас обматерили, а у нас стрессоустойчивость нужна, - и он нажал отбой.

После этого события Всеволод оживился. Прошелся по офису, пересел с кресла на диван. Спросил, не холодно ли мне? Не жарко? Закрыл и вновь открыл окно. Объяснил, что есть на свете люди теплолюбивые и холодолюбивые, и одни с другими плохо уживаются в помещении. Принес шоколад к чаю.

- Юлия, а кто вы по профессии? – спросил он.

Я рассказала ему о своих профессиях. Он мне о том, как мутить бизнес в Москве. Он не понимает, почему я здесь работаю. И начал учить, как искать работу на Яндексе и Хантере.

- У нас здесь приезжие дольше двух дней не задерживаются, - сказал Всеволод, - а москвичи сразу уходят. Москвичи вообще не работу ищут, а место, где деньги получать.
- А вы сами приезжий?
- Да (он назвал страну в Средней Азии).
- А я с Украины.
- Почему Москва, а не Киев?
- Не знаю. Мы как-то не рассматриваем Киев как место заработка.
- Почему? Это же ваша столица, там по определению весь бизнес, много рабочих мест.
- Наверное, да. Но туда никто не едет. Все или в Москву, или совсем заграницу.
- Но где логика? Если в Москве ты негражданка и у тебя проблемы с трудоустройством, то в Киеве бы их не было, так?
- Так. Но там нет смысла.
- Почему?

В таких разговорах мы провели остаток рабочего дня. Работа моя стоит… я никому не звоню и никого не подписываю на наши услуги. А ведь мне платят именно за это. Ну и Всеволод тоже заплатил.

- Я никого сегодня не записала, - сказала я, беря деньги.
- Вы должны понимать, что бизнес – это процесс волновой… поток клиентов не может быть однородным. Это зависит от многих факторов, для нашего бизнеса – сезонных, в первую очередь. Сегодня никого, а завтра десять.

Всеволод отпустил меня домой на пятнадцать минут раньше, но после этого мы проговорили еще сорок пять минут, так что я вышла из офиса позже на полчаса. Назавтра у меня не было десять клиентов, а снова ни одного, потому что повторилась та же история. Да, я целый день в разговорах, но не с теми и не о том. Я совершенно не приношу дохода фирме, но я ведь не святее папы римского, если мне на работе разлагают дисциплину, я охотно разлагаюсь!

Так мы провели три дня. На четвертый вышла Алёна и была очень недовольна моими результатами. Всеволод иногда еще заходит к нам, садится за свой стол с мишкой и все трое мы молчим. Изредка Алёна скажет ему что-то, он огрызнется, и снова тишина. Со мной Всеволод больше не заговаривает, я тоже делаю вид, что мы незнакомы.

Кладбищенский сторож

Каждое утро и каждый вечер шесть дней в неделю я проходила мимо зеленого забора. В глубине росли какие-то кусты, цветы, немного деревьев, и прямо перед забором – домик с мутными окнами. Его вполне можно было принять за заброшенную усадьбу дореволюционных времен, есть в Москве такие постройки, они находятся на реконструкции. Иногда к воротам подъезжали машины, из них выходили люди с серьезными лицам. Я работала тогда у Ванечки, и шла себе спокойно домой. Романтичность этого места влекла меня до тех пор, пока однажды из ворот не вышел мужчина и не направился прямо ко мне.

- Девушка, - сказал он, - постойте.

[Spoiler (click to open)]
Я приостановилась. Он был немного похож на маньяка, но все же мы были в Москве, на людной улице…

- Я вижу вас здесь каждый день, вы где-то у нас работаете?
- У вас?
- Я работаю здесь охранником.
- Где?

Он указал на деревянный домик. Окна стояли черными, без света, рядом я прочла табличку «----кое кладбище».

- Так это кладбище?
- Да.
- А! – сказала я и пошла прочь.

Я точно здесь не работаю.
Он не отстал.

- Я смотрю на вас из окна. Вы проходите тут в половине восьмого, и в половине девятого идете назад. Куда вы ходите? Вы не подумайте, я не просто так, я познакомиться хочу. Вам же нужен мужчина?

Так значит, на лице у меня написано, что мне нужен мужчина.. Да еще такой.

Я шла быстро, но у него были такие длинные ноги, и он так размашисто ими шагал, что мне никак не удавалось оторваться. Опускались сумерки.

- Я подумал, вы так красивы… Я тоже привлекателен.

Тоже? Допустим, я сейчас не высыпаюсь и плохо выгляжу, но ведь не кладбищенскому сторожу подстать?

- У меня серьезные намерения.

О боже, какие именно?

- И вы серьезная. Вы никогда не улыбаетесь, в этом что-то есть. Я хотел бы, чтобы иногда вы улыбались. Мне. Вот прошли девушки, видите? Они смеются. Как они не похожи на вас. Дело не в том, что они моложе. Да, видно, что вы постарше будете, что вы и не девушка уже. Это я вас девушкой называю, чтобы вам приятно было. Да и я немолод.

Вот она, я, девушка-недевушка... И мой ухажер, который делает мне приятное. Бежать? Прохожие попадались все реже. Мы шли через парк, где гуляла пара собачников.

Мужчина раздвинул на лице шершавые складки, которые называются губами, и показал несколько редких зубов. Это означало улыбку.

- Вот я и подумал, нам нужно познакомиться. Как вас зовут? Тем более, мы и по возрасту подходим друг другу.

Чтооо??? Этот старый дохляк думает, что я, как он?! Я посмотрела на него в надвигающихся сумерках: кожа на его лице отслаивалась, как у несвежего трупа. Я уже поняла, что девушка я очень условная, но неужели и у меня так? А эта дряблая шея и складчатый подбородок?

- Очень важно, когда пара одного возраста. Почему вы молчите?

Мы приближались к зеленой лужайке. Там шла дорожка наискосок, а вдоль нее две лавочки. На одной из лавочек обычно кто-то спал, но сейчас там сидела женщина. По напряженности позы, по тому, как она всматривалась в наши отдаленные фигуры, видно было, что женщина кого-то ждет, и довольно давно. Лицо ее было спокойно, но откуда-то изнутри проступало отчаяние. Тело женщины оплыло по лавочке бесформенным грузом, но спина, как стрела, вся устремилась вперед. Если бы сейчас появился тот, кого она ждала, женщина подпрыгнула бы, как пружина, а может быть, даже взлетела, как воздушный шар. Но это были всего лишь мы.

Мы прошли, и в глазах у меня осталось стоять ее платье – оно белело в темноте, как балахон привидения. Платье было в виде крупноячеистой сетки поверх чехла.

Пожалуй, если этого мужчину вычистить и побрить, и научить хорошим манерам, он смог бы понравиться этой женщине. Возможно, она не оттолкнула бы его. А маниакальный огонек в глубине его глаз вполне мог сойти бы за признак любви. Но судьбе видней. Вместо счастливой пары встретились и разошлись двое несчастных и одна испуганная.

Игроки

Был у меня еще опыт трудоустройства. До того, как я попала в этот клуб, я пробовала работать в другом клубе, букмекерском, на должности кассира. Я подумала, если я в кафе за кассой стояла, то и там тоже смогу.

Это известный клуб в Москве, все его знают, отделения открыты на каждом углу. Заходишь – даже в самый яркий полдень здесь полумрак. Свет дают лишь экраны телевизоров, развешанные по стенам, и игровые терминалы. Точечные светильники на потолке как звездочки. Из этой полутьмы на тебя взглядывают редкие лица – преимущественно, мужские. За все дни, которые я там провела, мне пришлось наблюдать всего пару женщин-игроков.

C первого взгляда в них легко угадывается несчастье: они чего-то ищут в этой жизни, и никак не могут найти. Их цель не мужчины; каждая как будто нарочно старается выглядеть невзрачно, блёкло и запущенно, в этом женщины соревнуются друг с другом. Иссохшие щеки, собранные складочками веки, а между век что-то бесцветное, мутноватое – их глаза. Это не зрачки, а тоскливая жижа, вытекающая в мир. Я представляла себе, что у игроков глаза должны быть горящие, с искоркой безумия и страсти, а они вот такие.

[Spoiler (click to open)]
Они не смотрят по сторонам, и было бы странно, если бы этот загнанный взгляд устремился вдруг на мужчину в зале. Молча подходят женщины к кассе и делают ставку, какую-нибудь простую, незаморочную. Не помню, чтобы кому-нибудь из них выплачивали выигрыш. Вблизи я вижу полное отсутствие косметики, или такой макияж, который набавляет ей лет десять. Наверное, так она красилась в юности, когда хотела выглядеть взрослее, и до сих пор продолжает мысленно жить в той прекрасной поре.

Девушки-кассиры встречают их по-доброму – мне показалось даже, с ноткой сочувствия. С другими игроками они могут и поругаться, и нагрубить, а женщинам – никогда. Это лежачие, которых не бьют.

В своем праве здесь только мужчины, это их территория. Жалко выглядят лишь молодые таджики, которых гонят прочь, а они просачиваются. Те, которые не говорят по-русски, обводят кружком название команды, на которую желают поставить, и просовывают в окошечко деньги, 200-300 рублей. Сначала таджиков отшивали, а потом стали перекидывать на меня, чтобы я на них тренировалась.

Они подходят безмолвно, смотрят покорно. Если что-то сделаешь не так, не выкатывают претензий, а становятся еще более покорными, как будто теперь их отшила не кассирша, а сама судьба. Сидят стайкой за одним терминалом, перешептываются – тише воды, ниже травы. Через некоторое время замечаю, что они меня водят за нос.

Вернее, заметила это не я, а старший кассир. Таджики по очереди подходили делать ставки, а когда Вера посмотрела на список паспортов (отображается в программе) – там был один номер на всех. Т.е. они пускали по кругу чей-то паспорт, а я не заметила. Надо было сверять фотографию с лицом, ну я и сверяла: смуглый? черноглазый? скуластый? Попробуй скажи, что не он.

Как Вера ругала их! Ответственность за подлог паспорта несем мы. Так и осталось непонятным, чей это паспорт. Таджиков выгнали взашей и пригрозили полицией. Но на следующий день снова потянулась вереница смуглых, безмолвных, покорно глядящих в глаза судьбы.

Потом мне дали старичка, Василия Ивановича. Никто не хотел его обслуживать, потому что возни с ним много, а толку ноль. Толк – это чаевые с выигрыша. Василий Иванович ставит помалу, и только на сильную позицию, за которую дают самый крохотный коэффициент; ну и выигрывает помалу, если выигрывает. Здесь, как нигде, любят успешных.

Приход Василия Ивановича предваряется запахом. В конторку к нам начинает просачиваться дух тлена и заброшенности, как будто в клуб ступил не живой человек, а тот, всенародно известный и умерший 100 лет назад Василий Иванович. Восстал из гроба и решил посмотреть на потомков, за которых кровь проливал. От отчаяния начал играть.

В свои 80 лет он одет в футболку кислотного цвета с «пумой» на груди. Ручечки тоненькие – обвисшая кожа на кости, но лицо еще хранит следы воли. С симпатичными женщинами сух и никогда не прощает ошибок. «Не надо мне ее», - сказал Василий Иванович, увидев меня в окошке кассы. Он хотел попасть к опытной кассирше, боялся, что я не справлюсь. «Другие заняты», - отрезала ему Вера.

Но не потому я ушла, что вышли какие-то неприятности.

Все хотят обслуживать дорогих клиентов, одна я не хочу. Мне бы Василия Ивановича или таджиков, и чаевых не надо. А тут пришли двое с вороватыми лицами, суют деньги в окошко: «Триста тысяч на победу N». Я начала прокатывать каждую купюру на детекторе валют, там было по 5 тыс. «Что ты их катаешь! – говорит Вера, - делай ставку, игра зайдет в лайф»! Игра зайдет в лайф – это значит, игра начнется, и там уже будут совсем другие возможности пари и другие коэффициенты. Если делают ставку перед самой игрой, счет идет иногда на секунды. Клиент нервничает, я психую.

Я не хочу принимать эти 300 тыс. вот так, глянув на них одним глазком. Другие кассирши умеют как-то, они здесь натасканные, как собаки на героин. Фальшивые или нет – нюхом чуют. Она возьмет пачку в руки, слегка сожмет ее, пролистнет купюры, как книжные странички, и кидает в кассу. За мгновенье она увидит невидимые знаки, разглядит степени защиты, которые не все специалисты без лупы разглядят, и сделает ставку ровно к началу игры. А я? Уже то хорошо, что досчиталась: в пачке было не 300 тысяч, а 290.

За прием фальшивок отвечает тот кассир, который принял купюры, а их, бывает, и пересчитать толком некогда. Я думаю, здесь есть свои кидалы, просто о них мне пока не рассказывали, чтобы не отпугивать. Смена длится с утра до утра. Сутки без сна – но ты должна соображать с предельной ясностью, чтобы не попасть на деньги. Пересчет кассы каждые три часа.

Еду я на работу и вижу себя должницей тысяч на сто, мой паспорт в розыске, а сама я бежала на Украину, откуда выдачи нет. И в Россию возврата больше нет. Не успела я досмотреть эту тревожную короткометражку, как понимаю – реальность подготовила что-то поинтересней. Я уже не иду, а лечу, вниз по каменным ступеням там, где станция Курская переходит с кольцевой на Арбатско-Покровскую. Слава Богу, хватило ума не группироваться, чтобы не лететь кубарем, а распрямиться всем телом и скользить, словно досточка. Падать хотя бы умею. Изнутри меня идет какой-то звук, типа сирены – наверное, это организм посылает сигнал SOS.

Долетела я до самого низа, люди ко мне подбежали – а я ничего, целехонька. Только присыпана густым слоем пыли с одной стороны. Потом на всей левой части тела проступили синяки, и левая рука, чувствую, обвисла – растянулся плечевой сустав.

Ну не дурной ли знак?

Тихо пьющий мальчик

Помните, я писала о нашем новом соседе, которого поселил пьяный риэлтор? В комментариях его еще назвали «тихо пьющий мальчик». Он действительно какое-то время тихо пил, после чего закрывался на пару дней в своей комнате и молчал, а потом понемногу стал выбираться в люди.

Лично мне в этот период новенький надоел до тошноты: постоянно намекал на свою крутость, рассказывал, что он сын большого человека в Севастополе и военно-морской офицер, не последний человек в налоговой службе и вообще влиятельная личность. Паспорт показывал с фамилией. У него есть машина, которую он привезет в Москву и откроет здесь бизнес. А под шумок занимал у соседских парней деньги.

Когда жена приехала, на него как бабка пошептала – исчез блудливый взгляд, на лице наметились черты порядочности, во всяком случае, что-то серьезное, вдумчивое. О бизнес-планах молчит, о былом величии ни слова. Надо же, - думаю, - как жена на него повлияла. Вместе ужин готовят: она котлетки жарит, а он нарезает салат и отваривает вермишель. С ним приятно стало общаться (в ее присутствии), человека словно подменили.

А недавно у нас была ужасная ночь – примерно с двух до трех часов новенький избивал свою жену. [Spoiler (click to open)]Ссориться они начали в 12. Он много говорил, а она оправдывалась. К часу ночи жена заплакала, а еще через полчаса стали раздаваться такие звуки, будто человек сидит, и, нервно разговаривая, хлопает себя ладонью по голому колену. Так вот, это было ее лицо.

Она начала подвывать в такт прихлопываниям. Иногда сосед замолкал, а жена просила его о чем-то. В ответ он снова начинал говорить и хлопать. В конце концов жена закричала, сначала что-то непонятное, а потом: «Пожалей ребенка!».

Кстати, о ребенке. Мой муж видел, как она заехала. Миловидная девушка лет 23-х стояла на пороге и держала в руках сверток, как обычно держат грудничка. Только за все это время ребенок никак себя не проявил. Он не плачет, не агукает, ему не варят на кухне кашку и не трут на терке яблочки-морковки; не стираются в машинке детские вещи, никто не ходит с ним гулять. Ребенок-невидимка, который не доставляет никаких хлопот.

В конце оба они выскочили из комнаты, кто-то бросил о стену телефон, потом он что-то делал с ней на кухне, где она хрипела и билась о пол.

После ночи избиения жена скрывает свое лицо. Она перестала ездить на работу (а поначалу устроилась на рынок), теперь он ездит сам. Не знаю, что зарабатывает, но вчера в коридоре слышу: «Роман, займи 200 рублей, до работы и обратно доехать». Не слышала, что ответил Роман, но подумала, если ко мне постучит, я ему откажу.

На кухню я захожу тихо, меня можно услышать только по щелчку двери и звяканью посуды. А могу и бесшумно стоять, смотреть в окно. Жена иногда откроет дверь, выглянет из нее и сразу юркнет обратно. Я не поворачиваю головы, делаю вид, что не заметила. Потом ухожу к себе и громко щелкаю дверью, чтобы она знала - я ушла. После этого слышу, как кто-то прокрадывается по коридору.

Еще она стала хрипло по-старчески харкать. Тишина в ее комнате, и вдруг раздается резкое хрипенье, будто у нее все нутро выворачивает. Теперь он сам готовит и носит ей кушать. Котлеток больше нет, одна яичница на двоих или вермишель с постным маслом. За дверью слышен смех и ласковые разговоры.

Новая соседка

Весна пришла. Ощущается это в том, что проходящие мимо мужчины пытаются заглянуть в лицо. Зимой такого не было.

Еще люди активизировались в поисках жилья. Всю зиму в нашей коммунальной квартире одна комната простояла пустая, а теперь ее ходят присматривать жильцы. Сегодня приходила женщина. «Надоело в общежитии жить, - говорит, - хочется уже чего-то своего». Ей 50.

Осматривала комнату долго, как будто это не помещение о четырех стенах, а один из залов Лувра. Мне уже надоело с ней стоять (ни хозяйка, ни риелтор не пришли, пришлось самой открывать и показывать).

- Берите, - говорю, - комнату. За такие деньги это нормальное жилье.
- Да вот думаю. Вы мне нравитесь, а другие соседи кто?
- Два парня.
- А они… русские?

Сами-то вы чьих будете? – хотелось спросить мне. Женщина была чернявой, имела смугловатость в лице и небольшой акцент. Она пришла в порванной шубе и высоких сапогах-ботфортах.

- Русские, - успокоила я ее, – из Рязани. (Где пироги с глазами).

Тут ей комната сразу понравилась, и завтра она собирается приехать уже с риелтором и хозяйкой. Я похихикала про себя, а сама думаю: вопрос-то серьезный – кого в соседях иметь.

Часто встречаю объявления типа: «Русская семья из 3-х человек…», - пишут люди в поисках съемной квартиры. А когда сама искала жилье, иногда слышала от хозяев доверительное: «у нас только славяне». А чего так? Ведь все национальности хорошие.

Люся. Продолжение

Люся была ребенком-инвалидом. В третьем классе по дороге в школу ее сбила машина. Дети шли гурьбой по пешеходному переходу, Люся немного отстала, но зеленый свет еще горел. Она как раз приближалась к тротуару, когда на нее налетела маршрутка. Водителем оказался знакомый ее мамы. Он, конечно, остановился, подбежал к девочке, ощупал ее. Видимых повреждений не было. «Люся! – сказал водитель, - Как же так»??? Несмотря на то, что девочка пролетела кубарем с десяток метров, она смогла подняться и отправиться на занятия.

В школе одноклассники задергали учительницу: «Люсю сбила машина»! Но она стояла на своих ногах, и ни на что не жаловалась. Только ходила, сильно согнувшись, маленькими шажочками, а так ничего. Когда Люся вернулась домой, она хотела сказать: «Мама, мне плохо», но успела выговорить только первое слово и, переломившись, рухнула на пол. В этот же день она оказалась на операционном столе, а вскоре – в инвалидной коляске.

[Spoiler (click to open)]
В ней Люся просидела годы, у нее оказался сломан позвоночник. В 11 лет ей сказали, что она никогда уже не встанет на ноги. С этого момента Люся страстно полюбила боксерскую грушу – дядя через день возил ее к знакомому тренеру, где она колотила ее до умопомрачения. Постепенно Люся стала включать в тренировки нижнюю часть туловища: приподнималась на сильных руках и пыталась почувствовать ноги. В 15 лет она уже участвовала в соревнованиях для юниоров.

В это же время мать сказала, что устала от нее и уезжает в Москву. Люсю оставляли с бабушкой. Перед отъездом у них произошел серьезный разговор. Видимо, Люся как-то оскорбила свою маму, потому что та дала ей пощечину. У девочки сработала боксерская реакция, и мама получила хук справа. Она тоже не растерялась и выбила дочке два зуба. Так они попрощались.

Через три года, закончив школу, Люся подалась в Москву – а куда еще? Сама она из Днепропетровской области, из маленького городка. Ни образования, ни профессии – устроилась в клининговую компанию, убирать квартиры. При ее физической подготовке работать ей было легко, она эту швабру, как пушинку поднимала, а ведро с водой для нее не тяжелей буханки хлеба. Люсей довольны, заявки так и сыплются, у нее появился круг постоянных клиентов, которые хотят только ее.

А с Тамарой вышла такая неприятность: накануне Люся убирала в квартире у одного сына Востока, где было очень грязно. Квартира трехкомнатная в центре Москвы, молодой парень живет в ней один, и живет так грязно, что даже в туалете за собой не смывает. Такое впечатление, что всю неделю он копит в унитазе кал, чтобы Люся пришла и смыла. Она, конечно, смоет, и гору посуды в раковине разберет, из которой, того гляди, черви полезут, и ковры все выбьет и вычистит, перестирает рубашки, трусы и носки, разбросанные по всем комнатам. Но все это ее страшно удручало.

В тот день она приехала с уборки, на которую он вызвал ее чуть ли не в 6 часов утра – к парню приезжали гости. В общежитии Люся расстелила себе кровать и прилегла поспать до обеда – во второй половине дня у нее намечалась еще одна генеральная уборка. Она уже укрылась одеялом и вздохнула тихонько: «Где эти чурки деньги берут..». После этого всё и началось.

Такая большая и мощная, Люся боялась высоты. В нашей комнате оставалась свободной только одна кровать на втором этаже – прямо перед заселением Люси съехала Катя, девушка-футболист. И вот ее место заняла девушка-боксер. Она подставила себе табуреточку и, дрожа, ступила на нее одной ногой. Опираясь на мое плечо (охохо!), она перенесла вторую ногу на перекладину лестницы. Схватилась за край кровати, застыла в испуге. Теперь ей нужно было закинуть вторую ногу на кровать, чуть подтянуться руками и перевалиться на нее всем телом. Я снизу подсказывала ей, что делать.

Люся тяжело дышала, ладонь ее вспотела. Она держала меня железной хваткой. Когда Люся вскарабкалась и улеглась, она с тоской посмотрела вниз и прошептала: «Как же я буду здесь жить»?