Category: производство

Category was added automatically. Read all entries about "производство".

Узбечка Хаёт



Про таких женщин говорят: сахарная. Гладкая, как нерпа. Ей бы возлежать на мягких подушках среди дорогих ковров и кушать виноград, ягодку за ягодкой отправляя в пухлый красноватый рот. Нет, таким не нужно работать. Сидеть за швейной машинкой в цеху? Она вся налита соками жизни, а расходовать их приходится на глупый однообразный труд.

[Spoiler (click to open)]
Взгляд Хаёт никогда не меняется. Она живет в потоке всегда одинаковых, всегда сладких чувств, и грубый окрик начальницы, от которого я вздрогну, пройдет по ней, как рябь по воде. Походка Хаёт никогда не меняется. Если она опоздала на смену, и ее ругают – идет по ряду машин к своему месту медленно, проживая каждый шаг, как хорошая актриса в фильме о любви.

Наши женщины сидят на работе в футболках и спортивках. Такая одежда превратила бы Хаёт в обыкновенную толстушку, и интуитивно она выбирает скромный халатик, который очень нескромно распахивается сверху и снизу, когда она наклоняется или садится. Тело нерпы перекатывается под ним упругими волнами. Утюжильщик Серёжа, наш единственный мужчина в цеху, не может оторвать глаз. Но берегись, Хаёт, – он любовник бригадирши, и твоё невольное кокетство может тебе дорого обойтись.

Хаёт переводится как жизнь, а полное имя её – Хаётхон. «Можно просто Хаёт», - сказала она, когда знакомились. Наши сотрудницы быстро перекрестили ее в Койот, разницу женщина не поняла и откликалась.

Как месяц прибавляет свои дольки каждый день, пока не превратится в луну, так Хаёт каждую неделю прибавляла в весе, пока лицо ее не стало идеальным кругом. Тело тоже стремилось к этому, но для завершенности ему не хватало еще как минимум трети. На удивление, с ростом веса Хаёт росло и ее обаяние. Если русская женщина при таком положении начала бы страдать по загубленной фигуре, то узбечка несла себя гордо и прямо, и чудесным образом красота ее не умалялась, а становилась как бы величественной, монументальной.

Каждые выходные Хаёт ездила к мужу в общежитие и в понедельник опаздывала на работу. Он жил где-то на другом конце Москвы, - кажется, что-то строил. «Я ездила к мужу», – отвечала она на выговор начальницы. Звучало это так, будто «я была в церкви».

Хаёт сидела на распошиве - это подгибка низков и рукавов в футболках - и беспощадно била в трикотаже дыры тупыми иглами. Она считала, если затупилась игла – дело техника следить за этим и менять вовремя, а она просто швея, которая выполняет свою работу. Потом целую смену порола. Когда было испорчено несколько партий изделий, да так, что пришлось укорачивать их на 2,5 см и подключить к переделке всю бригаду, ее сняли с этой операции. Я думала, уволят.

Но одно из волшебных свойств Хаёт состояло в том, что она могла найти подход к любому человеку в любой ситуации. Наверное, если бы в средние века ее приговорили к смертной казни, Хаёт придумала бы способ убедить палача отпустить её. Просто феноменальная способность договариваться и избегать наказаний – с нее даже премию не сняли после этого случая. Но наказала ее сама судьба. После злосчастных футболок Хаёт поставили на электронож, подкраивать мелкие детали, и там она, живя, как всегда, в полусне, потеряла кусочек пальца, самую подушечку. Кость, к счастью, оказалась незатронутой, но случай был очень болезненный.

Непонятно было, куда ее такую ставить, и что доверить ей. Не выгонять же? Посадили на мою операцию «закрыть росток киперной лентой» - это высокотехнологичная операция, выполняется в 5 или 6 приёмов, но оплачивается очень дешево. Как пошла она клепать ростки! В два приёма - у нее уже готова дневная норма. То, на что я трачу целый день, она изготавливала за пару часов. Качество было не плохое, оно вообще отсутствовало. Так могла бы шить выпускница швейного училища, которая не посещала занятий.

Отдел качества, который возвращал мне футболки за малейшее виляние строчки, забирал у нее всё, как с закрытыми глазами. Что она им говорила, чем оправдывалась? Хотела бы я послушать. Но закончилось тем, что спустя месяц из отдела качества выгнали приемщицу за невыполнение своих обязанностей, а начальница была под вопросом. На этом месте я попрощалась с работой в швейном цеху, пошла искать себе лучшей жизни и не знаю, что у них было дальше. Хаёт осталась - её перевели на место уволенной приёмщицы.

Возвращенец



Узнала, что один мой знакомый взял в банке крупную сумму денег и скрылся. Перед этим он работал в Москве грузчиком, а еще раньше – рабочим на мясокомбинате. Мечтал накопить на свой домик на Алтае, всего-то нужно было 300 тысяч.

Сам он возвращенец из Узбекистана, русский. Когда в 90-х все побежали, он каким-то чудом остался и жил там вплоть до 2010 года. Не знаю, как он выживал все эти годы, но я могу понять это состояние. Мы тоже оставались на Донбассе, пока шла гражданская война, и лишь гораздо позже уехали. Надеялись до последнего. Опасность миновала, но то болото, в которое мы попали, было хуже физической угрозы.

[Spoiler (click to open)]
Но вернемся к Юре. Он приехал к нам тогда на Украину на несколько дней, чтобы сделать выезд-въезд из России для продления миграционной карты. Это друг мужа, они вместе в Самарканде провели молодость. В кармане у Юры было 80 тыс долларов от продажи квартиры в Самарканде. Квартира четырехкомнатная старинная на первом этаже с палисадником – как ее не отобрали, просто чудо. Возможно, сыграло роль то, что у него и семья старинная, жили там чуть ли не с начала революции, все бабушки-прабабушки и другие прапра- в Самарканде похоронены. И вот пришлось выезжать. Юра сказал: не с кем стало слово молвить, такая пустота вокруг. Подался в Россию, к своим.

О. сказал мне накормить Юру, пока сам будет на работе, и ушел. А спал гость в зале на диване. Квартира у нас была – студия, довольно обширная. Разбили стену между двумя комнатами и соединили их с кухней. Отдельно стояла третья комната – спальня.

Просыпаюсь, выхожу в зал – Юра еще не вставал. Он лежал на диване в рубашке, повернутый лицом к стене. Рубашка, еще со вчера наглухо застегнутая, так и оставалась на нем, даже верхнюю пуговичку воротника не расстегнул, не ослабил манжеты. Брюки со стрелками и ремень. Одеяло Юра сбросил, спал в одежде, будто приготовившись по первому зову вспрыгнуть и бежать.

Я сходила на базар за продуктами и начала готовить плов. Довольно громко гремела посудой, но Юра так и не проснулся. Пригляделась к его спине: она не изменила своего положения с тех пор, как я уходила. Лежал Юра свернувшись, как эмбрион: колени к животу, спрятанные кисти рук. Мне показалось в какой-то момент, что он не дышит.

Но гость, несомненно, дышал. И даже, как я поняла потом, проснулся, но так и не повернулся ко мне, не встал, не поприветствовал. В его спине появилось напряжение и, кажется, он делал большие усилия, чтобы не вздохнуть полной грудью.

В комнате установилось что-то мучительное, тяжелое, оно и мне не давало дышать. Шел второй час дня. Я видела, что человек тоже мучается и терпит – терпит изо всех сил, чтобы не шевельнуться, не повернуться, не скрипнуть диваном и не подать признака жизни. Стояло лето, жара.

Только после 4-х часов дня, когда вернулся с работы муж, Юра «проснулся». Сели ужинать; я не знала, что и думать. Чем-то обидела его вчера? Была с ним неласкова? За столом он общался, как ни в чем не бывало, как будто не было этих шести часов тягостного лежания. Спросила потом у мужа: - Почему он так странно себя ведет? – Не нарушает приличия с чужой женой, - ответил О.

Уехал от нас Юра через два дня, а через месяц уже писал, что остался без копейки и без жилья. Купил себе большой дом где-то в регионе, но тут откуда-то понаехали сестры-братья со своими семьями и объявили, что дом этот не его. Квартира в Самарканде была родительская, общая, так что на дом они имеют все права и будут его делить. Ну и поделили, оставив ему крохотную каморку. Юра не стал с ними жить, ушел. Оно, может, их правда была, - квартира общая. Только никто из них в Узбекистане в те годы не остался – страшно. А он там жил и за квартиру жизнью рисковал.

Я забыла сказать, что по профессии Юра – художник. Одно время он работал в Самарканде, расписывал узбекам квартиры изнутри под национальный орнамент, а в советское время рисовал плакаты. В перестройку к нему стали ходить узбекские баи, заказывать портреты. Он брался сначала, но со временем возомнил себя выше этого, и стал отказывать клиентам. Перестал рисовать портреты, а ни одной своей картины так и не написал – всё наброски. Искал сюжеты, темы, лица – и не находил.

Картин не выходило, зато отлично получалось делать мольберты, кисти, палитры, грунтовать холсты. Для кистей он покупал какой-то особый волос особого зверька, и другие художники охотно заказывали у него принадлежности. При этом самолюбие Юры стало болезненно: не было для него обиды страшней, чем намекнуть, что он не художник, а простой ремесленник.

Каково такому человеку было работать на мясокомбинате? Мясокомбинат – это гигантский закрытый объект под Москвой. Туда завозят бригаду на три недели и закрывают. Доставляют им продукты, воду, предметы первой необходимости – за территорию не выпускают. Смены по 12 часов в цехах с низкой температурой - ты живешь, можно сказать, в холодильнике; спишь в бараке на 20 человек.

Потом перешел в грузчики… хрен редьки не слаще. По специальному приложению надо успевать брать заказы и ехать на объект загружать-выгружать. А возраст уже не юный, под 60. Много ты в эти годы своим горбом заработаешь? На домик в Алтайском крае точно нет. Жил в хостеле на окраине Москвы: огромная комната на 18 человек, кровати в два этажа. Упашешься, спать хочется, а тут всю ночь в карты играют, свет горит. В пять утра: «Подъем, проверка документов»! Кто-то лежит на полу лицом вниз, кому-то крутят руки, надевают наручники, уводят. Радуйся, что ты просто спал и ничего не видел.

Наверное, от такой жизни и решился подзанять у банка и бежать в глубинку. Так и вижу: лежит сейчас, скрючившись, где-то в сарайчике лицом к стене, и шевельнуться боится.