Category: медицина

Category was added automatically. Read all entries about "медицина".

(no subject)



Моему мужу 59 лет. Он инвалид и болен двумя серьезными болезнями: сахарным диабетом и язвой желудка. Как вам кажется, человека в таком положении не лишним будет хотя бы раз в день спросить о самочувствии? А может быть, и два раза, смотря по обстоятельствам.

О. считает, что я слишком интересуюсь его здоровьем, зациклена на нем, что вообще не надо об этом думать, оно само пройдет. Он верит, что у меня черный глаз, и своим вниманием к болезни я только усиливаю ее.

Иногда я вижу, что он тяжело дышит или как будто пошатывается. Я тогда говорю ему: «Как ты»? О. отмахивается или отвечает «нормально». Ночью он не спит, лежит и стонет - у него болит желудок. Я, конечно, сразу же просыпаюсь, но вида не подаю, лежу, не шевелясь, ничего не спрашиваю – не смею! Иначе он начнет психовать и ему будет еще хуже. Бывает, не стонет, только молча морщится от боли, а когда я задаю вопрос, больно ли ему, он взрывается.

[Spoiler (click to open)]
Тут уже родня вмешалась, как-то уговорили его принимать таблетки от желудка, посоветовали, какие. Он купил, стал их пить. Водой не запивает, просто глотает насухую. Я говорю: «Нельзя так, таблетка может прилипнуть к пищеводу и вызвать тошноту, или плохо растворится в желудке и не окажет никакого действия.» - «Ты меня программируешь»! – и снова пьет их без воды. Пьет, когда вспоминает о них, а если не вспомнит, то и не выпьет.

На днях он забыл принять таблетку вечером, я напомнила, но было уже поздно. Ночью разболелся желудок, он сначала лежа стонал, потом сидя, потом вижу, собрался куда-то идти. Спрашиваю: «Болит»? - он только посмотрел волком. Молчит. «Я что-то неуместное спросила? Почему нельзя мне хоть слово ответить? Почему нельзя иногда послушать меня, ведь я не зла тебе желаю. В конце концов я тоже живой человек, и эти стоны и гримасы боли меня убивают не меньше, чем тебя убивает болезнь. Чем я заслужила это ледяное молчание»?

Тогда он говорит: «Ты надоела. Невыносимо с тобой жить, ты висишь у меня камнем на шее. Почему, когда я хочу спокойно поболеть, ты приходишь и начинаешь мучить меня? Дай мне покоя, ведь я ничего у тебя не прошу».

Получается, моя забота – это для него мучения. Я готовлю для него диетическое, хотя сама люблю жареное и острое, отказалась от сладкого, от жирного, напоминаю про таблетки, напоминаю, чтобы проверил уровень сахара, присматриваюсь, чистые ли белки глаз, нет ли бледности в лице, не шатается ли при ходьбе – это все для него мучения. Этим всем я только усугубляю его болезнь, без меня давно бы все прошло!

Я вишу камнем на шее. Я уехала от него за тысячу километров в Москву – мог бы сделать вид, что не заметил моего отсутствия. Но вот он здесь. А теперь куда мне уехать, чтобы освободить его – на Марс? Раньше он говорил: «Не нравится – уходи». А теперь: «Не нравится – я уеду». В любом случае получится так, что я или выгнала, или бросила тяжело больного человека.

Я сама с ним заболела. Нарушился сердечный ритм - это я узнала, когда ездила к маме. У нее есть аппарат, который проверяет удары сердца, так вот у меня сердце звучит, как азбука морзе, можно сообщения передавать. Еще последнее время встаю утром, как пьяная. Иду к метро и делаю усилия, чтобы не шататься – такой вертолет в голове. Проходит только ближе к вечеру. Хорошо, хоть работа сидячая, иначе тяжело бы мне пришлось. Он всего этого не хочет понимать, думает, я из праздного любопытства у него про здоровье спрашиваю, а не потому, что сама от этого заболеваю. Недавно иду домой и думаю: а я ведь жить не хочу.

Я тоже у него ничего не прошу! Просто иногда говорить мне о своем состоянии, а не подвешивать меня в неизвестности. У меня чувство, как в американских фильмах, где двое идут по лабиринтам пещеры, а потом одного из них утаскивает чудовище. Только в кино это происходит за секунду, а в жизни эта страшная секунда все длится и длится.

Итоги года



Немного запоздало подведу. Они печальные. Под конец года выяснилось, что муж заболел сахарным диабетом. Чувствовал себя очень истощенным, при том, что дико хотелось сладкого, ходил-шатался. Состояние полуобморочное, одна нога стала отказывать. Я думала, что низкое давление. Но когда в глазу лопнул капилляр, и весь белок залило кровью, мы испугались. Кинулись в интернет читать, купили тест-полоски на глюкозу, проверили, а там ужас. С таким уровнем сахара не живут. Ну и последующий анализ крови подтвердил ситуацию.

Я просила его, умоляла вернуться на Украину, стать там на учет по диабету и получать инсулин, пока я здесь получаю гражданство. Только он сказал, что лечиться не будет, на инсулин садиться не будет, и, вообще, чтобы я от него отстала.

[Spoiler (click to open)]
А мне каково? Я хожу вокруг него и дрожу от страха. Ведь я ничем не смогу помочь! С работы жду, как с войны, вернется ли? Еще и трубку может не взять, лишний раз не ответит где он, и что с ним.

Для снижения сахара сел на хлеб и воду. Не хлеб даже, а сухарик черный размочит в воде и грызет. И капустным листом закусывает. Сахар резко снизился, изо рта пошел запах ацетона, а это предкоматозное состояние.

Экспериментировали с меню, в итоге пришли к тому, что ест он сейчас гречку и бульон мелкими порциями, как котенку ему накладываю. Ну и свежие овощи, сколько хочешь. Могу дать маленький кусочек курицы или рыбы, ломтик черного хлеба, черствого. Сахар держится в верхних границах нормы.

Сама питаюсь так же, чтобы его не соблазнять. Поначалу казалось голодно, жареной картошки хотелось, блинов, а теперь привыкла, и как будто всегда так было. Сверх диеты могу купить два банана и съесть по дороге из магазина домой. Иногда, пока его нет дома, беру себе гроздь винограда, иначе совсем уж тоскливо. Так что есть и плюсы – фигуре моей ничего не угрожает.

Прошу мужа показывать мне утром и вечером тест-полоску на глюкозу.

– Ты что, доктор?
– А вдруг сахар скакнёт?
– И что ты сделаешь?

Такие вот разговоры. А я за это время так издергалась, что у меня начались какие-то сердцебиения непонятные. Лежу спокойно, никто меня не трогает, и вдруг сердце начинает колотиться, будто выпрыгнет сейчас, и такое чувство, что бьется оно прямо в горле. Сон потеряла, думать ни о чем не могу, только страшные картины в голове.

И ведь находятся люди, которым мое состояние кажется поводом для иронии. Написала, что в обморок упала в метро – хаха, это у тебя от повышенного благородства? Или для красного словца придумала?

У меня просто нет слов.

А мои якобыдрузья лайкают их комментарии. Я понимаю, что дружба в ЖЖ это формальность, но мы ведь вполне дружелюбно общались, и вот… Чем я заслужила такую жестокость?

Но жестокой называют меня. За то, что я кого-то там неправильно описываю, не теми красками, не теми кистями. Слишком резкие мазки у меня, несправедливые. Надо мяяяконько красочку класть, с растушевочкой, и только там, где приятно глазу. А где неприятно, уж ты обойди этот предмет, сделай вид, что нет его.

Какие же вы мещане. Купчики от литературы, лакейские души.

Вы не видите красоты, зато знаете, КАК НАДО. Как надо описывать действительность, чтобы всем было приятно и хорошо. Рецепт прост: про хороших – хорошее, про плохих – плохое! А если ты не соблюдаешь этого правила, то ты сам плохой человек.

Я хочу спросить: в каких смрадных закоулках души обитает ваше чувство прекрасного? Где вы взяли свои затхлые тряпки и почему с такой гордостью вытаскиваете их на свет?

Впрочем, довольно об этих людях, как-то меня занесло. Ведь я хотела писать о себе.

Я подала документы на гражданство. Через несколько дней выезжаю на Украину, чтобы получить там выписку из домовой книги о том, что я жила в Донецкой области до 2014 года. Такие сложности возникли потому, что в новых украинских паспортах не указывают место прописки. А у меня новый, черт бы его побрал.

Еще в планах вернуться в спортзал. Кроссовки я уже купила, теперь надо как-то взять себя в руки, перестать дрожать перед будущим и заняться собой.

С Новым годом! Всем добра.

Астафьев

С нами жил еще один парень, я про него раньше не писала. Получается, чем приличней человек, тем меньше о нем можно рассказать. Из его жизни не вытянешь сюжета ни для драмы, ни для комедии, с ним не происходит историй, он не бывает героем скандалов – разве что объектом пересудов. Так и Серый – сам молчит, о нем другие говорят. А фамилия, знаете, как у Серого? Астафьев *.

У Астафьева есть бумер, и бумер этот - предмет зависти его друзей. Наверное, так женщины не меряются красотой, как мужчины автомобилями. У Сани тоже машина есть, но попроще, у Романа вовсе нет никакой. Когда Астафьев на работе (а он на работе почти всегда), только и разговоров о нем: зачем ему этот бумер, он парковаться толком не умеет; а зачем ему квартира в Рязани, всех денег не загребешь; а зачем матери купил однокомнатную в городе, ей и в селе было неплохо; да зачем он жадный такой, всё ему мало, полторашку жалко на бухло кинуть, нет бы с нами посидел как человек, а то с утра до ночи на работе, не спит не ест, питается всякой дрянью. С ним уже никто из нормальных пацанов разговаривать не хочет, ему и позвонить-то некому, в С---во приедет, а друзья его видеть не хотят.
[Spoiler (click to open)]
Вот так и узнаешь о человеке всё, ни разу с ним не поговорив.

Вообще-то, в этих разговорах была часть правды. Астафьев работал без выходных, и под глазами у него залегли темные круги. Возвращался домой к 12-ти ночи, приносил с собой пирожные или кекс, садился на подоконник в кухне и ел их, флегматично запивая газированным напитком. Так он мог съесть целую коробку сладостей. Потом шел в душ, и уже около часа ночи я слышала, как он пшикает утюгом. Каждое утро Астафьев надевал свежую рубашку, идеально отглаженную, белоснежную. Эти рубашки тоже ставили ему в вину.

Когда он брал себе выходные, то целыми днями спал. Если хорошего человека должно быть много, то хорошего соседа – мало. С этой точки зрения Астафьев был идеальным соседом – живя в нашей квартире, он практически в ней не жил. Мы встречались только утром на кухне: я собиралась на работу, а он медленно просыпался. Много курил, много пил кофе, молчал, смотрел в окно. Он выезжал обычно к одиннадцати, поэтому уступал мне душ. Летом отключили горячую воду на профилактику, все подогревали себе на кухне большую кастрюлю, а он так и мылся под холодной, и не бегом-бегом, а минут по 15-20. Я спросила, не боится ли он заболеть, а он ответил, что с 14-ти лет жил по вагончикам на стройках, а там в октябре у них был летний душ на улице.

Астафьев был очень учтивый – перед тем как закурить очередную сигарету, каждый раз спрашивал, не против ли я. Хотя я раз сто ответила уже, что не против, и при мне можно курить. Он всё замечал. «Ты уставшая сегодня», «ты что-то бледная», «ты плохо спала»? «Они не дали тебе поспать!» - сказал он, когда наши парни дебоширили всю ночь. Я спросила: «Как ты с ними живешь»? – «Если бы у меня была девушка… я бы снял отдельную квартиру». Астафьеву было 28 лет.

На самом деле я хотела спросить другое. Я хотела спросить: как ты оказался в их компании? Что у вас общего, почему ты держишься за них? Ведь они тебе и о тебе слова доброго не скажут, они смеются над тобой и сплетничают. Но так далеко наши разговоры не заходили.

В одно утро пришла я на кухню, а они все трое там. Астафьев курил, отвернувшись, в окно. Роман и Саня со мной поздоровались, мы что-то сказали друг другу – неважное, словечком перебросились. Потом я поставила чайник, достаю чашки, - в общем, нельзя сказать, что я вошла незамеченной. Тут поворачивается Астафьев и говорит: «О, Юля! Ты сегодня тоже выходная»? Те двое заржали, как кони. «Человек-загадка», - сказал Роман язвительно. А Астафьев ничего… сделал вид, что не заметил ни этого ржанья, ни колкости.

Не так давно вечером он вернулся с работы необычно рано и как будто пьяный. Наклонился в прихожей, разувается, а сам шатается, вот-вот упадет. Я обошла его осторожно. И на старуху бывает проруха, вот и Астафьев напился. После этого его не было видно несколько дней. Наверное, взял выходные, отлеживается. Только что-то совсем уж необычно он из похмелья выходит – не курит, кофе не пьет.

Оказалось, он и не ел все эти дни. Лежал с температурой сорок. Роман сказал:

- Пришел с работы и свалился. Глаза гноятся у него и кровью налились. Еле домой доехал.
- Так ему врача надо вызвать!
- Он не хочет.
- А вы у него еще спрашиваете?
- Ну а чо, спросили, да. И поесть предлагали. Что мы, нелюди?
- А он что?
- Умереть, говорит, хочу, больше ничего.

Тем не менее, на следующий вечер они вызвали скорую. Наверное, сами испугались. Таблеток ему купили, порошков по рецепту. Слышала, как за дверью Роман уговаривает: «Покушай, Серый, покушай…» Через несколько дней вижу: идет старик по коридору, черный, высохший, за стеночку держится. Это был Астафьев. «Глаза прошли», - прошептал он.

Толком не долечившись, он вышел на работу. Вернулся в тот же день хуже, чем был – на этот раз ноги стали отниматься. Лежал. Опять врач, таблетки. Начал потихоньку на кухню выходить: покурит в окошко и бредет назад. Такой походкой люди в больнице ходят после тяжелой операции, со взглядом, в котором еще теплится жизнь. Если случалось идти за ним по узкому коридору, так и идешь шажочками мелкими, слушая, как он переводит дыхание после каждого метра.

В это же время к ним пришли гости, которые мне нагрубили, и по моей жалобе вся их комната попала под выселение. Роман и Саня со мной здороваться перестали, это понятно. Но и Астафьев тоже… Нет, его вежливость не изменила ему, он по-прежнему говорил мне «привет» - как кость бросал. И кроме этого «привет» до самого выселения я не услышала от него ни слова.





__________________________________________________________
* Конечно, я не реальную фамилию написала, а подобную. У него известная русская писательская фамилия из того же времени, когда жил Астафьев.

Дибровский лес

Мой муж сегодня приехал с Украины. Попутчиком его в автобусе был священник, и вот что он рассказал. Его вызвали на исповедь в Дибровский лес. То есть сначала он не знал, куда его везут, просто приехали военные, «попросили» его в машину и куда-то повезли.

Как только заехали в лес, ему показалось, он попал в фильм ужасов. Навстречу неслись протяжные глухие стоны. Как он узнал потом, на самом деле это были крики людей, сидящих в ямах. Его бросили в яму для священнослужителей, там их оказалось трое. Двое почти не вставали, на их телах были следы пыток. К ним приезжала медсестра, но помощи толком не оказывала – она просто фиксировала, что они еще живы. Люди были очень истощены и ослаблены.

Неделю его держали просто так, кормили раз в день. Насливают бадью помоев со своих тарелок, нассут туда и бросают им сверху. В туалет пленники ходили тут же, в угол.

Батюшке лили на живот кипяток и поджигали пальцы. Он слышал крики из соседних ям. От медсестры же он узнал, что там простые люди, не священники. Что это за люди, и почему их там держат – никто ничего не понимал.

Чего от него хотят, он тоже не понимал. Этот священник вовсе не обладал высоким чином, чтобы решать какие-то вопросы. В конце концов ему присудили сдать кровь для переливания «побратимам», но медсестра сказала, что он негоден для донорства – болел гепатитом. Она же и вытащила его оттуда.

Вот с таким человеком ехал О. в автобусе.

А вы помните Дибровский лес? Там еще комплекс отдыха был: тропинки с фонариками и пруд с лебедями.