Category: здоровье

Category was added automatically. Read all entries about "здоровье".

Карантинная бригада

Я не знаю, это следствие коронавируса, или само так сложилось, но в магазине у нас появился пьяный кассир. Раньше там узбечки на кассе работали, а теперь и они куда-то пропали. Осталась только одна из них, самая полная, но и она ушла с кассы – села у входа на стульчике, наблюдает за порядком.

А порядка там не стало совсем. По проходу валяются мятые коробки, упаковочный целлофан, луковая шелуха и капустные листы; сонный узбек перебирает остатки картошки. Еще один – возит по залу тележку с ящиками, но мне кажется, он возит ее просто так. На мясном отделе хаос, на яичном - осталось несколько последних коробок с битыми яйцами. Я, впрочем, из мяса там никогда ничего не беру – мне кажется, они переклеивают срок годности и продают по второму разу. Не буду писать, что это за сеть, вы все ее знаете. Их много подобных, есть и хорошие, и этот магазин был всегда приличным, а теперь что-то случилось.

Я беру свои три банана и иду к кассе. Там, вместо привычного уже скуластого лица, сидит славянская женщина и едва не падает со стула. Если бы она вдруг завалилась на бок, то все баночки с кофе, консервированной фасолью и горошком, а также стопка шоколадок, которые иду по акции и стоят у нее под рукой, посыпались бы на пол.

[Spoiler (click to open)]Никто не замечает ее состояния, череда покупателей монотонно движется мимо кассы, приближая меня к ней. Мне кажется, мы все такие же серые, как свет в этом магазине. Раньше здесь было ярко, а сейчас, подняв глаза к потолку, я увидела, что светильники мерцают, одна из плиток вывалилась, и в черной дыре виднеется змеиный клубок проводов.

Покупатели платят наличкой. Кассирша берет деньги, машинально бросает их в кассу. Кисти рук ее у самого основания покрыты вавками, она прячет их под рукавами спортивного костюма – незаметно делает движение плечами, будто ёжится, чтобы рукава поглубже нахлобучились на запястья, но я успеваю увидеть мелкую россыпь струпьев.

В ее облике ничего не напоминает о пьяном состоянии, кроме запаха, – еще за три человека до кассы я почувствовала его. Это дух застаревшего похмелья, который смешивается с запахом давно нестиранной одежды и плохо мытого тела и незаметно переходит в дух бомжа. У этой кассирши всё только начинается, и ее еще берут на работу.

Самое главное в женщине – запах, он все о тебе расскажет. Где и как ты живешь, с кем общаешься, сколько у тебя мужчин и денег. Если бы не запах, ее лицо можно было бы принять за усталое, а так видно, что оно испитое – строгое, с правильными чертами, но безжизненно-желтое. Когда-то было милым, и эта милота открывала ей двери в жизнь. На смену милоты пришла моложавость, природная худоба и уверенность в своей красоте. Уверенность всё прибывала, а красота прошла точку невозврата, и чтобы не видеть этого, потребовался алкоголь. Теперь ее кожа, обезвоженная спиртами, погибая без свежего воздуха и достаточного сна, потеряв надежду на нормальное питание и уход, повисла тряпочкой.

А напротив сидит Валик с вдавленным носом. Я думаю, это мобильная бригада, которую присылают в точки, где совсем караул. Если мужчина худенький, с тонкой шеей и угловатой головой, он выглядит молодо - но и беззащитно, как больной птенчик. Пальцы его, точно куриные лапки, застыли в одном положении, чуть скрюченные, шершавые. Он ловко двигает кистями рук, а продукты и деньги, кажется, сами цепляются за коготки, и сами же отцепляются, мгновенно перебрасываясь на другую сторону прилавка. Товар – деньги – товар, товар – деньги – товар. Когда ты проведешь в день тысячу таких операций, то становишься продолжением кассового аппарата. Валик переглядывается с моей кассиршей, она называет его по имени и улыбается. Он улыбается в ответ и отпускает разные веселые фразочки покупателям.

Передо мной стоял мужчина, он передумал брать какой-то продукт, и нужно было сделать отмену операции. B этом случае всегда, и при узбеках, и при других кассирах, один из них разворачивается лицом в зал и кричит: «Га-а-ля! Га-а-ля»! В этот раз вышло как-то слабо, голос у кассирши осип и упал, поэтому, чтобы поддержать ее и ускорить продвижение очереди, кто-то из покупателей повторил, как эхо: «Га-а-ля!»

На зов прибежала задерганная женщина, их начальница. Каждый из нас видел Галю раз пятьдесят, мы давно изучили ее испуганное выражение лица, бледность и запавшие глаза. Бывает ли она когда-нибудь веселой? Или хотя бы просто расслабленной? Галя девушка до тридцати, но сгорбленная, как старуха. Она словно боится распрямиться и выйти в зал обычным человеческим шагом, а не мышиной походкой. Кажется, если бы в полу нашлась щель подходящего размера, и ей можно было бы, минуя кассу и покупателей, шмыгнуть туда, она с удовольствием бы это сделала. Глядя на нее, пою про себя песню: «Ой ты ж Галю, Галю молодая..»

Она долго щурится и вглядывается в кассовый аппарат, потом проводит карточкой и незаметно, бесшумно исчезает, не сказав своим подчиненным ни слова. Подходит моя очередь. Кассирша взвешивает бананы, берет у меня сто рублей, отсчитывает сдачу, громко вздыхает (облако перегара окутывает меня), постанывает и, наконец, обрушившись всем телом, падает лицом в прилавок. Нет, не туда, где стоят баночки и шоколадки, а на другую сторону – в покатый железный поддон. 

(no subject)



Моему мужу 59 лет. Он инвалид и болен двумя серьезными болезнями: сахарным диабетом и язвой желудка. Как вам кажется, человека в таком положении не лишним будет хотя бы раз в день спросить о самочувствии? А может быть, и два раза, смотря по обстоятельствам.

О. считает, что я слишком интересуюсь его здоровьем, зациклена на нем, что вообще не надо об этом думать, оно само пройдет. Он верит, что у меня черный глаз, и своим вниманием к болезни я только усиливаю ее.

Иногда я вижу, что он тяжело дышит или как будто пошатывается. Я тогда говорю ему: «Как ты»? О. отмахивается или отвечает «нормально». Ночью он не спит, лежит и стонет - у него болит желудок. Я, конечно, сразу же просыпаюсь, но вида не подаю, лежу, не шевелясь, ничего не спрашиваю – не смею! Иначе он начнет психовать и ему будет еще хуже. Бывает, не стонет, только молча морщится от боли, а когда я задаю вопрос, больно ли ему, он взрывается.

[Spoiler (click to open)]
Тут уже родня вмешалась, как-то уговорили его принимать таблетки от желудка, посоветовали, какие. Он купил, стал их пить. Водой не запивает, просто глотает насухую. Я говорю: «Нельзя так, таблетка может прилипнуть к пищеводу и вызвать тошноту, или плохо растворится в желудке и не окажет никакого действия.» - «Ты меня программируешь»! – и снова пьет их без воды. Пьет, когда вспоминает о них, а если не вспомнит, то и не выпьет.

На днях он забыл принять таблетку вечером, я напомнила, но было уже поздно. Ночью разболелся желудок, он сначала лежа стонал, потом сидя, потом вижу, собрался куда-то идти. Спрашиваю: «Болит»? - он только посмотрел волком. Молчит. «Я что-то неуместное спросила? Почему нельзя мне хоть слово ответить? Почему нельзя иногда послушать меня, ведь я не зла тебе желаю. В конце концов я тоже живой человек, и эти стоны и гримасы боли меня убивают не меньше, чем тебя убивает болезнь. Чем я заслужила это ледяное молчание»?

Тогда он говорит: «Ты надоела. Невыносимо с тобой жить, ты висишь у меня камнем на шее. Почему, когда я хочу спокойно поболеть, ты приходишь и начинаешь мучить меня? Дай мне покоя, ведь я ничего у тебя не прошу».

Получается, моя забота – это для него мучения. Я готовлю для него диетическое, хотя сама люблю жареное и острое, отказалась от сладкого, от жирного, напоминаю про таблетки, напоминаю, чтобы проверил уровень сахара, присматриваюсь, чистые ли белки глаз, нет ли бледности в лице, не шатается ли при ходьбе – это все для него мучения. Этим всем я только усугубляю его болезнь, без меня давно бы все прошло!

Я вишу камнем на шее. Я уехала от него за тысячу километров в Москву – мог бы сделать вид, что не заметил моего отсутствия. Но вот он здесь. А теперь куда мне уехать, чтобы освободить его – на Марс? Раньше он говорил: «Не нравится – уходи». А теперь: «Не нравится – я уеду». В любом случае получится так, что я или выгнала, или бросила тяжело больного человека.

Я сама с ним заболела. Нарушился сердечный ритм - это я узнала, когда ездила к маме. У нее есть аппарат, который проверяет удары сердца, так вот у меня сердце звучит, как азбука морзе, можно сообщения передавать. Еще последнее время встаю утром, как пьяная. Иду к метро и делаю усилия, чтобы не шататься – такой вертолет в голове. Проходит только ближе к вечеру. Хорошо, хоть работа сидячая, иначе тяжело бы мне пришлось. Он всего этого не хочет понимать, думает, я из праздного любопытства у него про здоровье спрашиваю, а не потому, что сама от этого заболеваю. Недавно иду домой и думаю: а я ведь жить не хочу.

Я тоже у него ничего не прошу! Просто иногда говорить мне о своем состоянии, а не подвешивать меня в неизвестности. У меня чувство, как в американских фильмах, где двое идут по лабиринтам пещеры, а потом одного из них утаскивает чудовище. Только в кино это происходит за секунду, а в жизни эта страшная секунда все длится и длится.

Люся

Некоторые мои знакомства в общежитии начинались со скандалов (как с белорусом, например). Скандалила не я, но я оказывалась каким-то образом втянутой и даже притянутой за уши.

Утром, опять сидя в столовой, я услышала чьи-то крики. Было похоже на то, что орут две бабы. Ну орут, и пусть, я смотреть не пойду. Только крики становились все зловещей. Иногда казалось, так не может кричать человеческое существо, это было что-то звериное, как если бы, например, хищное животное научилось произносить отдельные звуки человеческой речи. В пустой столовой эхо отражало эти звуки от голых стен и высоких потолков. Было жутко. Хотелось сходить и убедиться, что никому там кишки на локоть не наматывают, но я удержала себя.

Скандал сам пришел ко мне. Вбежала девушка, и прямо к моему столу: «Помогите, помогите![Spoiler (click to open)] – она умоляла меня шепотом и даже ладони сложила, как будто молится, - помогите мне перенести вещи». Девушка эта имела телосложение здорового мужика, так что непонятно было, зачем ей моя помощь. Кроме массивных плеч о мужике напоминали бритые виски и прическа типа отросшего ирокеза. Забегая вперед, скажу, что она занималась боксом. Я, конечно, пошла, потому что выглядела девушка не совсем нормальной. Ее крупно трясло от испуга - казалось, еще минута и она лишится чувств.


Мы приблизились к комнате, где она жила – дверь стояла открытой настежь – и я тоже чуть не лишилась чувств. По комнате металась пожилая женщина смуглой наружности и в припадке ярости издавала животные завывания. Если прислушаться, в них можно было различить проклятия и стоны о попранной чести. Ну, это я обобщаю, потому что написать все, что там проговаривалось, невозможно даже под знаком 18+. Люди вообще не должны такого читать и слышать, они таких выражений знать не должны, если хотят оставаться людьми. Это не русский мат, который может быть задорным и незлобивым, это было нечто инфернальное, как канализационные отложения, как внутренности трупа, как гной и тление плоти.

Я не смогла войти в эту комнату, как ни просила меня Люся, и не потому что там бесновалась женщина с черными космами. Нет, я знала, что она меня не тронет, но мне было страшно попасть в пространство, где в воздухе висело вот это. Я остановилась в двух шагах от двери.

У Люси было много вещей. Она работала в клининге, каждый месяц им выдавали моющие средства и расходные материалы. Все это скапливалось, складывалось, заполоняло углы и место под кроватью. Носить было тяжело. Мы расстелили за порогом комнаты покрывало, Люся, насмелившись зайти, выбрасывала наружу бутылочки, баночки, пакетики, я сгребала их в одну кучу, а потом мы волочили этот узел к нам. Я не спрашивала, что случилось, а Люся не спрашивала, можно ли переселиться в нашу комнату – само собой понималось, что сейчас хоть куда-нибудь, а там разберемся.

Женщина продолжала метаться, и накал ее завываний не спадал. Я думала, человек так не может, у него должны лопнуть жилы, порваться голосовые связки или отключиться мозг от сильного стресса, но с ней ничего такого не происходило. Казалось, мы только добавили ей огоньку своим присутствием.

Ее звали Тамара, она приехала из Чечни ухаживать за своим сыном. Лом (так его звали, это не кличка) не был больным или немощным – наоборот, здоровый такой парень, работал охранником. Но почему-то считалось, что он себе покушать приготовить не может, одежду не может постирать, погладить, не знает как посуду за собой помыть. После работы мужчина должен отдыхать, а не заниматься бытом.

Как-то Люся поссорилась с Тамарой. Не знаю точно, за что, но в общежитии можно за тряпку поссориться, за веревочку, за коврик, за мусорный пакет. Люся начала выговаривать Тамаре, что она здесь не хозяйка, что нечего тут права качать и вообще, ее территория – это ее кровать, все остальное пространство – общее. Женщины стали наступать друг на друга, как борцы сумо, неожиданно зашел Лом и все это увидел.

Он толкнул Люсю, она упала на кровать, Лом занес над ней руку. «Еще раз тронешь мать – сказал он, - тебе не жить». Я спросила: «Почему ты уже тогда не обратилась в полицию? Тебе угрожали, к тебе применили насильственные действия.» – «Ты что, не знаешь? – ответила Люся, - он же любовник Ирочки».

Какао

Этот мужчина единственный, кому я улыбаюсь с порога. Он входит застенчиво, покачивая бедрами. На нем бабушкина кофта на пуговицах и дедушкины брюки. Когда-то, лет тридцать назад, они носились со стрелками, следы которых сохранились еще до сих пор. Менеджер Лиана при виде его выскакивает из-за кассы и скрывается в подсобке.

Мужчина замечает гримасу отвращения на ее лице. Он готов к этому, но каждый раз ему больно. И эта боль от столкновения с грубостью мира отпечаталась навсегда в его чертах. Робко подходит он к прилавку, робко оглядывает круассаны, рулеты, пеканы; подняв голову, изучает меню напитков.

Наше меню он видит, наверное, в сотый раз, потому что работает в бизнес-центре, примыкающем к кафе. Он даже пальто не надевает, заходя, ведь пройти тут всего два шага. Прочитав список чаёв-кофеёв и согревающих витаминных напитков, он просит тихо: «К-какао..»

[Spoiler (click to open)]
Конечно же, какао – напиток, который любят женщины и дети, другого заказа я не жду. Не жалея, я кладу ему какао-порошка, не как положено по норме, а в полтора раза больше, чтобы получился настоящий шоколад, наливаю молоко и взбиваю все это струей пара. Я придерживаю питчер (специальная железная кружечка) ладонью, чтобы вовремя уловить момент, когда он станет умеренно-горячий. Переливаю в стакан, подаю. Но момент угадан неверно. Отхлебнув маленький глоточек, мужчина делает обиженное лицо и говорит: «Какао недостаточно подогрет».

Я забираю у него стакан, вновь подставляю его под струю пара. Как бы не промахнуться со временем и поймать те доли секунды, которые сделают какао горячим, но не слишком.

Нужно видеть моего клиента в эту минуту! Он отходит немного в сторону. Он стыдится и смотрит в пол. Ему и неловко, что он утрудил меня, и обидно за то, что я отнеслась к нему, к его вкусу, без должного внимания, и досадно, что не смог смолчать. Ему некуда девать руки, ему беспокойно. Он жалко перебирает свои пальчики, затем по-особому складывает маленькие белые ладошки и прижимает их к груди.

В нем есть какая-то обмяклость и вековая лень, как у постаревшей кошки. Он и правда стареет. Каштановые кудельки на лбу покрываются пока еще невидимой сединой, кожа мучнистая, овал лица уже начинает оплывать. Около губ складочки грусти. Только глазки-васильки смотрят еще нежно, юно.

Подаю улучшенный какао. После второй пробы в глазах мужчины что-то вздрагивает, и он протягивает мне стакан со словами: «Какао перегрет».

- Подуй, бляяядь! – шепчет менеджер, наблюдая нас в камеру. До того, как я пришла в кафе, она обслуживала этого клиента год, и знает весь процесс в тонкостях.

- Добавить немного холодного молока или льда? – спрашиваю я.
- Молока, я думаю, будет более органично.

Он становится ко мне полубоком и старается не смотреть. Не смотреть, но одним глазком подглядывать, что я там делаю с его стаканом, и не добавила ли вместо молока яду. Чувствуется, что чего-то такого он ждет. На ресницах его вот-вот задрожит слезинка.

В нем живет девичий стыд. Это очень недолговечное чувство, присущее девушкам лет 14-ти. Как только они появляются в людном месте, им начинает казаться, что на них все смотрят (отчасти так оно и есть), что все их оценивают и даже мысленно раздевают. Эта гамма эмоций так отчетливо пробегает по лицу моего клиента, что мне хочется как можно быстрей вручить ему обновленный какао и прекратить эти страдания. С каждой секундой ожидания его мучительная застенчивость усиливается. Ему хочется утвердить свое право на хороший сервис, но и провалиться на этом месте одновременно.

Но вот какао готов. Теперь мы выбираем круассан. Из девяти, лежащих на витрине, не подошел ни один. Первый перепечен, другой недопечен, третий неровный, четвертый разваливается, на пятом мало сахарной пудры, на шестом недостаточно миндаля, седьмой слишком маленький, восьмой выглядит вчерашним, а девятый… девятый не может быть хорошим, если все предыдущие плохие. Наконец, он останавливается на пекане с кленовым сиропом и с сомнением, нетвердыми шагами удаляется в соседний зал за столик.

По прошествии десяти минут он вновь возникает передо мной. Ничего не заказывая, стоит молчаливым укором.

- Какао оказался не то чтобы холодным… - заговаривает он, когда я обращаю на него внимание, - а, как бы это сказать… он был теплым. Я выпил его залпом. Мне кажется, это все-таки неправильно, когда какао выпивается залпом. Мне кажется, какао нужно пить мелкими глоточками, так, чтобы ощутить вкус, но вместе с тем не обжечь горло. Ну и конечно, недостаточно подогретый какао не доставляет такого удовольствия…

Не знаю, как какао, но мой клиент доставляет мне огромное удовольствие. Никогда я не встречала, чтобы у взрослого человека было такое беззащитное лицо. Не в том смысле, что он чувствует себя в опасности, а в том, что он совершенно не прячет своих чувств. Не умеет их прятать, не научился. Я думаю, примерно так должен бы выглядеть Идиот из одноименного романа Достоевского, и если бы я снимала фильм по книге, я пригласила бы этого персонажа без кинопроб.

Я разговариваю с ним – я играю с ним, как с котеночком. Я искренне хочу порадовать его. Он недоверчив, обидчив, раним. Никогда мне не надоест наблюдать за этим необычным существом. Бывает, что с первого раза удается найти нужную температуру какао, он быстро выпивает его, уходит, и тогда я остаюсь немного разочарованной – игры не получилось. Как непохожи на него холеные молодые люди, которые приходят из его бизнес-центра, – как они веселы, здоровы, одинаковы и скучны. Какао никогда не ходит с ними, всегда один. Иногда он пытается улыбнуться мне, чуть-чуть, краешком губ, но у него плохо получается – он похож на собачку, которую долго били, а потом протянули мясной кусочек.

Я люблю его. Но я ничуть не обманываюсь насчет его взаимности – он видит меня как меньшее из зол, и только. А однажды он заказал чай. Я подумала, что-то должно случиться. И правда, вскоре случилось так, что я ушла из кафе, а на мое место поступила новая девушка. Три дня я стажировала ее. При первой же встрече она посмотрела на Какао взглядом, под которым он сжался и постарел. Я вышла из-за прилавка, чтобы не видеть дальнейшей сцены.