Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Сельпо закрывается



А тут идет дождь, и совершенно нет сил, чтобы
сосредоточиться. Лежишь себе, лежишь на спине,
и не глядя, ясно, что в соседнем доме окна желты,
и недвижный кто-то людей считает в тишине.


(В. Пелевин)


Друзья, тяжело ли вы переносите заточенье?

Я имею в виду, физически. Эту обездвиженность, нехватку свежего воздуха, безделье. Да, я видела бодрые паблики, где роботы подбадривают роботов, как у них все хорошо: они делают зарядку по утрам, правильно питаются, что-то там организуют по сети, изучают какую-то полезную хрень и готовятся стать в строй, как только им подадут сигнал. Но то роботы. От людей они отличаются тем, что им не нужно внутреннего обоснования, чтобы совершать действия. А я говорю о людях, для которых состояние неволи болезненно.

[Spoiler (click to open)]
Я лично болею. Из-за нехватки воздуха постоянно открываю окно и живу на сквозняке. Вот уже неделю не могу избавиться от хрипа и насморка, болит горло. Я много лет не страдала ОРЗ, до того самого дня, пока нас не посадили в изоляцию, и как только меня посадили, чтобы оградить от ОРЗ, я им и заболела. Создали все условия: обездвиженность, сквозняки, скудное питание. Открыть, что ли, рубрику «Коронавирус» и выкладывать каждый день, как я мужественно борюсь?

Про скудное питание. В неволе пропал аппетит, я заставляю себя съесть кусочек чего-нибудь только потому, что надо. В основном пью чай с молоком, он поддерживает силы. От обездвиженности тоска. Уходят мышцы, которые я месяц лелеяла в спортзале. Они уже начали было проявляться, и вот. Нет, я их снова наращу, у меня хорошая отзывчивость мышц, я могу за три месяца достигнуть формы, для которой другим нужен год. Но выпустят ли нас всех из тюрьмы? Я уже не верю. Дома заниматься не могу, меня хватает на 1-2 минуты, и я падаю от усталости. Вообще не могу никакие физические усилия прикладывать, даже помыть пол. Только вечером прогуливаюсь до магазина и обратно. Иду медленно, как пенсионерка, которой некуда спешить. На светофоре прохожу на красный, тоже не торопясь, - в зоне видимости ни одной машины.

Сон ушел, в нем как будто отпала потребность. Если ты не бодрствуешь активно, зачем тебе спать? Ты и так живешь, как во сне. Бывает еще, проснешься ночью где-нибудь в полвторого и долго-долго глядишь в окно на свет так называемой луны, хоть давно уже знаешь, что этот мир – галлюцинация наркомана Петрова, являющегося, в свою очередь, галлюцинацией какого-то пьяного старшины. Снова Пелевин.

С утра до вечера лежу, даже есть стараюсь лежа. Оказывается, как мало человеку надо, чтобы убить волю к жизни, - достаточно на месяц запереть дома. Слышали, в Москве постановили уже до 1-го мая? Видимо, и 9-е Мая в этом году будем праздновать по скайпу. Вот так победа.

Победа нынче за силами зла. Если даже верующие перестали ходить в свои храмы, этому миру больше не на что надеяться. Как там в писании? Где двое или трое соберутся во имя мое, там и я среди них. А у нас теперь ни двое, ни трое. Мы изгнали Бога. Впрочем, нас немного оправдывает то, что это для нашей же безопасности.

Скоро нам всем поставят сатанинское клеймо на лбу в виде штрих-кода, и мы окончательно полетим в бездну. Да, друзья, самые страшные потери происходят незаметно и диктуются благими намерениями. Наиболее прогрессивные страны уже оклеймили своих граждан, а Россия еще трепыхается.

Но в самом ближайшем будущем и нас посчитают. До этого мы, как товары в советском магазине, содержались в непонятном количестве в непонятной таре: бидоны молока, сахар мешками, кубы масла, бочки огурцов… Попробуй проверь, сколько там чего, и куда оно всё девается. Молоко можно разбавить, сахар напитать водой, масло завернуть в картон, чтобы придать ему вес, а огурцы так и вовсе никто не считал. Усушка, утруска, пересортица, недолив… Теперь все будет по-другому.

Нас расфасуют поштучно: каждый литр молока поставят отдельно, каждый кусочек масла. Каждый огурчик в свою упаковку завернут и налепят штрих-код. Чтобы ни крошки мимо кассы не проскочило. Любое движение – пик-пик. Так удобней, правда?

Наши в Москве



У нас на работе новая сотрудница, тоже с Украины (мы тут все, как на подбор). Со скриптом она, как и я, не парится, а говорит по-своему:

- Это вот компания NN? Я гру, это компания NN? Мальчег, что вы не поняли? Мы по вопросу N, с кем я могу пообщаться, с вами или с кем?

Когда я первый раз услышала «мальчег», я подзастыла. Но потом догадалась, что это – молодой человек, а «гру» – говорю. Интересно, что мальчеги не обрывают ее после третьей фразы. Голос у Любы такой, что при разговоре представляешь себе миловидную женщину, блондинку, полную, но гладкую, со свежей кожей. Такая она и есть. Лицо у Любы чуть лоснится, будто от сытости, хотя на завтрак она съедает лишь творожок, а на обед – скромный бутербродик. Люба мучается головокружениями, но полна решимости продолжать свою диету до лета.

[Spoiler (click to open)]- Кто там у вас по документации? – продолжает она. Слово «разрешительной» Люба опускает. – Мы вот хотели бы уточнить, есть ли у вас открытые вопросы по… Нет, не у нас вопросы, а у вас. У вас вопросы к нам. Какие? А вот что касательно …

Чем мне нравится наша начальница, так это тем, что она вообще не парит нас, как говорить. Если есть результат, то ей все равно, хоть «абырвалг, абырвалг». А у Любы результат есть. Мы общаемся в основном с мужчинами, и они как-то слушают ее. Правда, мне больше нравится, когда отвечают женщины – они деловые, четкие и всегда знают, что им надо, а что нет. Мужчины часто начинают мычать. Не говорят ни нет, ни да, вздыхают, пришептывают и даже как будто стонут. А я не могу положить трубку, пока мне не скажут нет. Впрочем, встречаются иногда весельчаки, которые начинают шутить или знакомиться.

Звучит цинично и, наверное, это профдеформация, но я лускаю людей, как семечки. Когда через тебя пройдет сто человек, ты еще испытываешь какие-то эмоции, но когда каждый день по сто – уже нет. Люба пока еще ест их, как пирожки. Пирожки ей часто не нравится, и она кривится, а иногда и выплевывает (бросает трубку).

База, которую нам дают, старая, поэтому часто попадаешь не в профильную организацию, а, например, в салон красоты, в налоговую, в больницу. Однажды Люба попала в морг. Она предлагает им свои услуги, а они ей – свои. На случай, если позвонишь частному лицу, у нас есть отдельный скрипт, но мы, опять же, придерживаемся его лишь в общих чертах. «Вы компания или физлицо? – спрашивает Люба обычно, - А, человек. Ну так кто вам виноват, что вы свой телефон, где попало, оставляете».

Люба в Москве уже 21 год, так что, можно сказать, москвичка. Приехала сюда в 19-ть, еще заочно учась на Украине в институте. Сняла комнату, хотела подзаработать и сама не ожидала, что останется. Причем, так удачно выбрала хозяйку квартиры, что через полгода уже вышла замуж за ее сына.

- А дети есть? – спрашиваю я.
- Нет, не успели завести. Муж скоропостижно скончался.
- Вот как… А ты осталась там жить?
- Ну да, свекровь переписала квартиру на меня.
- У нее что, других детей не было?
- Нет. Племянницы там какие-то. Она сама после смерти Васи слегла, не они же за ней ухаживать будут.
- Да…
- А с ней не тяжело, и пенсия сейчас уже 25 тысяч.
- Как же ты, получается, замуж не вышла? Все двадцать лет одна?
- Нет, почему. Я вышла, только мы живем по отдельности. Он со своими родителями, а я у себя.

На Красной площади



Полтора года жизни в Москве, а на Красную площадь я выбралась совсем недавно. Муж туда и раньше ходил – пешком от Курского вокзала, а на праздник решил повести меня. Мы шли по каменным улицам без единого деревца, очень красивым, но будто не для людей сделанным, а потом он сказал:

- Вот и площадь.
- Где? - впереди вижу башенки, но это не те, которые по телевизору показывают. - Где звездочки? Где часы? - думала, О. меня неправильно привел, он может так пошутить.
- Сейчас будут и звездочки, и часы.

[Spoiler (click to open)]Идем, идем, вот уже брусчатка московская вековая и Исторический музей (я подумала, это католическая церковь), и вдруг начались ларьки. Маленькие курятнички стоят, всю площадь загромоздили: беляши с мясом, беляши с картошкой, кукуруза, чебуреки, чай.. Наверное, и шаурма есть.

- Что это? А башня где?
- Сейчас дойдем, за ларьками…

Я эти ларьки никогда не забуду. Оформленные в виде аляповатых халабуд, так, как нерусские люди представляют себе русскость; из них торчат торговкины лица – красные опухшие. А ведь здесь они символизируют лицо страны. Не знаю, как чувства верующих, а мои были оскорблены. На кой ляд, скажите, на главной площади России, рядом с собором Василия Блаженного и Спасской башней, устроили торжище? Что, беляшей не наелись? Кукурузы вареной не видели?

Где площадь, где, собственно, пространство? Чтобы увидеть ее всю, окинуть взглядом и восхититься. Нет, по кусочечку смотрю: вон башенка, а вон еще, так, идем дальше; стена, Мавзолей, башня с часами, а там, если глянуть поверх торгующих – ГУМ, а там, если обойти торгующих – собор… Это какой-то вредитель устроил.

Я живу на окраине. Однажды у нас закрыли метро и вместо него пустили автобус. Одна женщина, видимо, из центра, не сориентировалась сразу, встала в отчаянии и кричит в толпу: «Как выбраться с вашей чёртовой Щёлковской?!». Так вот, на чёртовой Щёлковской, где одни гастарбайтеры живут, нет киосков – ни единого. Все шаурмичные и чебуречные культурно под красивые витрины спрятаны, все к стеночкам магазинов или домов лепятся, на виду никто не стоит, свои беляши в лицо не тычет. Запахом жареного масла не несет. И только на Красной площади – гуляй, рванина!

Москвичи, наверное, привыкли, а для нас, провинциалов (Украину я считаю провинцией России) Красная площадь – это прекрасное далёко. Мы ее по телевизору смотрим. И вот, приходишь туда, а там ларьки...

Итоги года



Немного запоздало подведу. Они печальные. Под конец года выяснилось, что муж заболел сахарным диабетом. Чувствовал себя очень истощенным, при том, что дико хотелось сладкого, ходил-шатался. Состояние полуобморочное, одна нога стала отказывать. Я думала, что низкое давление. Но когда в глазу лопнул капилляр, и весь белок залило кровью, мы испугались. Кинулись в интернет читать, купили тест-полоски на глюкозу, проверили, а там ужас. С таким уровнем сахара не живут. Ну и последующий анализ крови подтвердил ситуацию.

Я просила его, умоляла вернуться на Украину, стать там на учет по диабету и получать инсулин, пока я здесь получаю гражданство. Только он сказал, что лечиться не будет, на инсулин садиться не будет, и, вообще, чтобы я от него отстала.

[Spoiler (click to open)]
А мне каково? Я хожу вокруг него и дрожу от страха. Ведь я ничем не смогу помочь! С работы жду, как с войны, вернется ли? Еще и трубку может не взять, лишний раз не ответит где он, и что с ним.

Для снижения сахара сел на хлеб и воду. Не хлеб даже, а сухарик черный размочит в воде и грызет. И капустным листом закусывает. Сахар резко снизился, изо рта пошел запах ацетона, а это предкоматозное состояние.

Экспериментировали с меню, в итоге пришли к тому, что ест он сейчас гречку и бульон мелкими порциями, как котенку ему накладываю. Ну и свежие овощи, сколько хочешь. Могу дать маленький кусочек курицы или рыбы, ломтик черного хлеба, черствого. Сахар держится в верхних границах нормы.

Сама питаюсь так же, чтобы его не соблазнять. Поначалу казалось голодно, жареной картошки хотелось, блинов, а теперь привыкла, и как будто всегда так было. Сверх диеты могу купить два банана и съесть по дороге из магазина домой. Иногда, пока его нет дома, беру себе гроздь винограда, иначе совсем уж тоскливо. Так что есть и плюсы – фигуре моей ничего не угрожает.

Прошу мужа показывать мне утром и вечером тест-полоску на глюкозу.

– Ты что, доктор?
– А вдруг сахар скакнёт?
– И что ты сделаешь?

Такие вот разговоры. А я за это время так издергалась, что у меня начались какие-то сердцебиения непонятные. Лежу спокойно, никто меня не трогает, и вдруг сердце начинает колотиться, будто выпрыгнет сейчас, и такое чувство, что бьется оно прямо в горле. Сон потеряла, думать ни о чем не могу, только страшные картины в голове.

И ведь находятся люди, которым мое состояние кажется поводом для иронии. Написала, что в обморок упала в метро – хаха, это у тебя от повышенного благородства? Или для красного словца придумала?

У меня просто нет слов.

А мои якобыдрузья лайкают их комментарии. Я понимаю, что дружба в ЖЖ это формальность, но мы ведь вполне дружелюбно общались, и вот… Чем я заслужила такую жестокость?

Но жестокой называют меня. За то, что я кого-то там неправильно описываю, не теми красками, не теми кистями. Слишком резкие мазки у меня, несправедливые. Надо мяяяконько красочку класть, с растушевочкой, и только там, где приятно глазу. А где неприятно, уж ты обойди этот предмет, сделай вид, что нет его.

Какие же вы мещане. Купчики от литературы, лакейские души.

Вы не видите красоты, зато знаете, КАК НАДО. Как надо описывать действительность, чтобы всем было приятно и хорошо. Рецепт прост: про хороших – хорошее, про плохих – плохое! А если ты не соблюдаешь этого правила, то ты сам плохой человек.

Я хочу спросить: в каких смрадных закоулках души обитает ваше чувство прекрасного? Где вы взяли свои затхлые тряпки и почему с такой гордостью вытаскиваете их на свет?

Впрочем, довольно об этих людях, как-то меня занесло. Ведь я хотела писать о себе.

Я подала документы на гражданство. Через несколько дней выезжаю на Украину, чтобы получить там выписку из домовой книги о том, что я жила в Донецкой области до 2014 года. Такие сложности возникли потому, что в новых украинских паспортах не указывают место прописки. А у меня новый, черт бы его побрал.

Еще в планах вернуться в спортзал. Кроссовки я уже купила, теперь надо как-то взять себя в руки, перестать дрожать перед будущим и заняться собой.

С Новым годом! Всем добра.

Татьяна

Моя новая работа не похожа на все предыдущие: мы занимаемся организацией мероприятий. Что лично я здесь делаю, мне не совсем понятно, но раз за это платят – видимо, в этом есть какой-то смысл.

Сами посудите. Я прихожу к половине десятого в зал, где вяло прохаживаются полусонные участники. С дороги они хотят попить горячего с чем-нибудь сладеньким. Я иду в зону кофе-брейк; делать я ничего не должна, мне нужно просто находиться там – вдруг кто-то не поймет, как налить себе кофе или чай – тогда надо ему помочь. Или не сможет набрать воды из кулера. Но поскольку мне скучно стоять просто так, и у меня есть опыт работы в кафе, я начинаю сама разливать им кофе, предлагаю чай и печеньки, и утро идет веселей.

В обед я веду участников в кафе-столовую. Ну как веду, они взрослые люди, сами идут, а я сопровождаю. Смотрю, чтобы всем всего хватило. Считаю по головам: все ли здесь? Бывает, кто-то пойдет покурить, а потом вообще забывает, что надо на обед, я должна проследить за ним и напомнить. Кто-то вместо столовой пошел в туалет, я должна его дождаться. А кто-то и вовсе решил не есть. Одна женщина сознательно уклонялась от еды - я нашла ее на лестнице говорящей по телефону. «Я не обедаю», - сказала она обиженно. Женщина была очень полная.

Спустя пару часов опять кофе-брейк, а вечером прощание с участниками. Это значит, ты стоишь на выходе и отвечаешь всем: «до свидания», «всего доброго», «спасибо вам» и прочие любезности. Вот, собственно, и все. Мое присутствие здесь называется словом «сервис».

- Наш сервис должен быть на высшем уровне, - говорит Татьяна, мой руководитель.

В перерывах между кофе-брейками и обедом мы сидим с ней в маленьком офисе, и я немного работаю. Нельзя сказать, что упахиваюсь – отправляю несколько писем и делаю несколько звонков. Одно за другим, без фанатизма.

- Сколько мне лет? – спрашивает Татьяна, сидя напротив меня.

Я смотрю на ее лицо и оцениваю, насколько можно приврать.[Spoiler (click to open)] Кожа гладкая, бархатные веки; щёки - тяжелые персики, острый взгляд. Добротный подкожный жировой слой. Когда жира много, и он качественный, кожа натягивается лучше. С одной стороны это создает иллюзию молодости, с другой – второй подборок. Второй подбородок закрывает собой шею, почти сразу переходя в грудь, и вот уже не имеет значения, сколько тебе лет… Но раз это важно, я отвечу.

- Двадцать восемь, - говорю я, на всякий случай улыбаясь. Чтобы наглая ложь могла сойти за шутку.

Судя по ее довольному виду врать можно безбожно.

- Будет, - добавляю я.

Глаза Татьяны влажно мерцают.

На самом деле я думаю, что ей сорок пять. Она носит коротенькие обтягивающие платьишки, выставляя коленки. Над коленями выпирает живот. Это производит немного комический эффект, но положение сглаживает ее удивительная, несгибаемая уверенность. Татьяна не идет, а несет себя, высоко подняв голову. Я не знаю, какого она роста, но с высоты своих ста шестидесяти сантиметров я смотрю на нее сверху вниз.

- Да, я слежу за собой, - отвечает она, поправляя пшеничные пряди по бокам лица.

У Татьяны есть паж. Наш сотрудник, не знаю, как называется его должность, но он отвечает за технику и разные хозяйственные нужды. Фёдор ходит в магазин, заказывает еду в столовой, заправляет кофемашины, и даже пока меня не было, он сам занимался тем, что называется «сервис». Но главная его задача – сохранять настроение нашей начальницы на должном уровне.

- Уйди отсюда, - говорит она, когда не в духе. – Нет, стой. Подай договора. И печать. Не там печать, в первом ящике, господи! Ну ничего не помнит. Да не все сразу давай, а по одному, ты видишь, мне неудобно. И не заглядывай в бумаги, не имей такой привычки!

- Королева… - шепчет Фёдор, подавая листочки по одному.
- Так!
- Всё-всё.
- Где здесь лежали салфетки? Почему у меня под рукой никогда нет салфеток? Я сколько раз говорила тебе за салфетки? Зачем ты принес целую пачку? Да что с тобой такое сегодня? Ты не соображаешь совсем. Будь добр, отнеси эту пачку на место, а мне сюда положи пару штук – не больше, не надо заваливать мой стол всякой дрянью! Я попросила у тебя две салфетки, зачем ты несешь мне сто?!

Татьяна пропечатывает договора. Не глядя, возвращает стопку бумаг Фёдору. Вдруг взгляд ее упирается в угол и становится стеклянным.

- Что это? – говорит она, похолодев. Я сколько тебе раз говорила, чтобы ты убрал?
- Куда я уберу их?
- Неужели у нас нет места? Неужели мои туфли можно вот так бросить все в одном мешке в углу, и пусть они валяются? И каждый, проходя, их пинает?!

Фёдор – молодой симпатичный парень. Единственное, что портит его – походка и осанка. Когда Фёдор идет, кажется, что он несет под мышкой что-то украденное. А стоит так, будто ждет подзатыльника.

- Как ты повесил мой плащ? Я говорила тебе, что кожа вытягивается. Немедленно сними с вешалки и перевесь на плечики. Да не швыряй! А то я тебе швырну. Положи аккуратно на диван. И не заглядывай в мою сумку.

Наконец, Фёдор отпущен. Он садится в прихожей на диванчик и рассматривает фото на телефоне. Долго смотрит, вглядывается. На фотографии они вместе с Татьяной крупным планом голова к голове. Лица счастливые, улыбаются.

Художники

Если бы мне нужно было воплотить медведицу в человеческом обличье, я выбрала бы эту женщину. У нее всё крупное и сильное. Разглядывая ее тело, убеждаешься, что человек состоит из мяса и костей – широких костей, твердых, предназначенных для опоры и нанесения ударов. Нет, она фигуристая, но обнимать ее за талию, все равно что обнимать дуб. И главное сходство с медведицей: в ней есть свирепость. Когда эта женщина смотрит на тебя своими круглыми черными глазами, - кажется, попробуй возрази ей, и она тебя порвет.

Бывают такие люди, рядом с которыми понимаешь, что ты лилипут. И даже не в росте дело, а в их необъяснимом психическом превосходстве.

Такая женщина сидела в столовой, когда я туда вошла. Да, забыла сказать: чтобы подчеркнуть крупные черты лица, ее волосы завиваются в крупные тугие кудри и стоят над головой в виде шапки. Ни одной черточки в ней нет мелкой, пусть бы хоть носик или ушко – нет. Природа создала ее как образец на выставку достижений народного хозяйства.

Впрочем, зачем я так много о ней? Ведь она сказала мне всего две фразы:

- Ты в какое время обедаешь?
- В десять.
- Что-то я тебя здесь не видела.

По ее интонации я отчетливо услышала, что она оговорилась. На самом деле женщина хотела сказать «чтобы я тебя здесь не видела», и лишь остатки приличия помешали ей. Ее взгляд подтвердил мою догадку. Я взяла свою кружку и баночку с кофе, которые уже выставила было на стол, и ушла. Она сидела в компании еще двух женщин, тоже не мелкого десятка, - наверное, они вели какие-то свои разговоры, а я их стеснила.

Как бы там ни было, мне пришлось идти обедать в другое время. Я выбрала его наобум, пытаясь угадать, когда в столовой совсем никого не будет. Захожу, а там молодой человек.[Spoiler (click to open)] Не помню, во что он был одет, но такое ощущение, что во фрак – так прямо он сидел и так бесшумно ел. Согласитесь, когда вы едите ножом и вилкой, нет-нет, да и звякнете ими о тарелку? А он – ни разу. У него маленькая светлая бородка, а смотрит он так, будто спустился сюда прямо с неба – господи, сколько в нем печали! Я спросила, не помешаю ли ему, а он ответил: «Нет, что вы, ничуть». Ответил так кротко, что от его слов размяк бы и камень. Откуда ты взялся здесь, Дориан Грей?


Женщины говорили, что у нас здесь где-то есть художники, так вот это, наверное, один из них. Художники проектируют изделия, которые мы шьем, - некоторые довольно необычны. Например, недавно был мужской плащ с большой серебряной звездой на спине - звезда четырехугольная на черном фоне, будто на небе. А сам плащ тоже необъятный, как ночной небосвод. Рукава, как крылья.

С тех пор этот молодой человек стал иногда появляться у нас в цеху со своим другом, Ванечкой. Ванечка не такой красивый, зато спортивный. Когда он заходит, длинные волосы его развеваются от быстрой ходьбы, смотрит вдаль. Он пружинистый и ловкий, хочет казаться деловым. Пожалуй, с этих двоих станется придумать такой плащ.

Они похожи, как братья. У обоих в волосах золотая волна, только у Ванечки они еще шелковистые и до плеч. Есть у них и сестра – секретарь Александра. Она могла бы быть очень худеньким угловатым юношей, в ней ничего не пришлось бы менять, кроме одежды. О том, что это девушка, напоминают лишь длинные локоны и длинные юбки. Одевается она так, чтобы ни в коем случае не подчеркнуть свой женский пол. Юбки простые, как носили курсистки в 19-м веке, - до щиколоток и без всякого кринолина. Блузы – просторные, не оставляющие и намека на то, что под ними кроются изгибы и округлости. Жакеты – на два размера больше, и хоть по покрою они приталенные, талию у Александры никто не заподозрит. Особенно любит она носить широкие четырехугольные блузоны, они из жесткой топорщащейся ткани и скрывают сразу всё, от ключиц до бедер. Даже обтягивающие джинсы не обтягивают ее. Есть ли у этой девушки тело?

В тот же день я столкнулась с директором нашего предприятия, он же владелец. Как понять, кто главный руководитель на фирме? Ищи самого крупного, это и будет он. Не знаю, почему, но у меня всегда так. Самый высокий или самый полный, а обычно то и другое вместе. Немелкий, одним словом.

Иду я вечером пить кофе, а проход к столовой узкий, весь заложенный рулонами ткани. Склада как такового здесь нет, но он везде: начиная от входных дверей и до туалета, во всех мыслимых коридорах, переходах и закутках лежит материя. Пройти-то, конечно, можно, но два толстых человека разойдутся с трудом.

На это и рассчитывал наш руководитель, когда бежал – на то, что я не полная, и сейчас он легко меня минует. Мы сошлись как раз в том месте, где коридор поворачивал на выход. Мужчина тоже повернул и сделал уже шаг от меня, но вдруг дал задний ход и наступил мне на ногу. По ощущениям – как будто на меня наехал грузовик.

Он стал ловить мою руку – подумал, что я падаю (так оно где-то и было). Поймал за три пальца и начал тянуть их куда-то вверх и в сторону, да так, что в суставах у меня хрустнуло.

- Ой! – закричала я.
- Ой! Ой! Ой! – крикнул он, отрывая мне пальцы по одному.

Да что же это такое?! Мужчина смотрел на меня испуганными глазами – видимо, не понял, что произошло (я тоже). Наконец, мы как-то расцепились, и он убежал вдаль.

Когда я стала увольняться, мне женщины советовали, как лучше забрать свои деньги.
- Ты, - говорят, - заранее скажи Анне Александровне, каким числом планируешь уволиться, чтобы она включила тебя в список и подала Венечке. Ванечка деньги заказывает в банке по списку.
- Ванечка? – спрашиваю я, - при чем здесь Ванечка?
- А от кого ты денег ждешь? Он, Иван Владимирович, тебе и заплатит. Собственник наш, больше некому.
- Так это Иван Владимирович?
- А кто же еще?
- Я думала, он художник…
- Ху-дож-ник! Ты, Юля, где все это время была?
- А художник кто?
- Да кто. Знаешь, тут толстый один носится?
- Ааа!

А кто такой Дориан Грей, я так и не узнала.

Чужой

К нам пришла новенькая – женщина с интеллигентным лицом. Спрашивает у меня в столовой:
- А вам на телефонные звонки разрешают отвечать?
- Конечно, - говорю.
- А я слышала, как Таня… да? Или как ее?
- Таня.
- Ругалась, что по телефону разговаривают.
- А, ну это если ты постоянно. Есть такие, которые телефон из рук не выпускают, на тех – да. А если тебе просто что-то сказать, то, конечно, можно. Мы же не в тюрьме.

В этот раз с нами сидела та женщина, которая не котик. Я впервые видела ее так близко, она по-прежнему молчала. Ела поодаль от нас, на торце стола, и даже не смотрела в нашу сторону.

- Меня Людмила зовут, - сказала моя собеседница.
- Очень приятно. Меня Юля.
- А меня Инна, - послышалось вдруг с того края.

Голосом корявым и гулким, почти замогильным, она так выговорила свое имя, что мы чуть не вздрогнули. Он звучал, как будто из ада.

[Spoiler (click to open)]
Я ответила, что мне приятно познакомиться. Инна сидела, низко наклонившись над тарелкой. Было заметно, как она дрожит.

- Вы в какое время обедаете? - продолжила Людмила после паузы
- Я в 10:20 и в 14:20. Но бывает, и в любое время прихожу.
- Не ругают?
- А… - я махнула рукой. - Только в три не приходите и в одиннадцать, когда обедает бригадир, а так можете нарушать.
- Всего два раза перерыв?
- Нет, ну девчонки ходят еще на перекур. А я около шести иду кофе пить. Это не положено, но мне тяжело до восьми без кофе.

Пока я говорила, Инна-зэчка следила за мной, как в оптический прицел. Ее взгляд весил тонну, и не почувствовать его было нельзя. Чтобы как-то стряхнуть с себя это, я повернулась и говорю:

- А вы в какое время обедаете, Инна? Мы раньше как будто не встречались.

Лицо ее разорвала страшная гримаса. Губы расползлись, как черви, открылась черная дырка рта. Каждое слово давалось ей с муками, причем мучалась не она, а кто-то внутри нее. Раздирая кожу несчастной женщины, к нам лез черт.

Люди верующие сказали бы, что она одержима. А я считаю – в нее вселился чужой. Часть всеобщей отчужденной души, которая живет там, в тюрьме, и наделяет собой всех, кто с ней соприкоснется. Это вовсе не метафора, а самая настоящая реальность. Раньше я думала: что объединяет их, зэчек? И вот теперь поняла. Я смотрела чужому в глаза, и не сомневаюсь – он тоже смотрел на меня. Он видел, что я его вижу.

Инна говорила самые обычные вещи: что рада познакомиться с нами, и мы с Людмилой – хорошая для нее компания. Она благодарит меня за разъяснение здешних порядков, и если я позволю, тоже хотела бы приходить около шести пить со мной кофе.

Надеюсь, мне удалось сохранить спокойное выражение лица, я даже попыталась чуть-чуть улыбнуться. По сути ничего страшного эта женщина не сказала.

- Конечно, - ответила я, - вы можете приходить пить кофе. Кто угодно может приходить сюда, для этого мое разрешение не требуется.

Когда Инна закончила свою речь, она еще немного дергалась. Сидит, а лицо ее прыгает, и вижу, тошно ей. Потом она помрачнела, сквозь зубы процедила: "Пойду покурю", - и вышла. Наверное, мне нужно было для Людмилы хоть что-нибудь пояснить, но я не люблю таких разговоров (обсуждения зэчек) и никогда не поддерживаю их. Мы посидели еще немного в молчании, и я тоже вышла.

На следующий день Людмила не пришла. Бригадир спрашивает:
- Юля, а где новенькая?
- Я не видела ее.
- Она не придет?
- А я откуда знаю.
- Ты общалась с ней.

Хотела сказать: с ней сам черт пообщался.

С тех пор Инна следит за мной. Не то что бы выслеживает, но взгляд ее, как фотокамера, настроенная на непрерывную съемку: она хочет запечатлеть посекундно, как меняется мое лицо в разговоре, какие я делаю жесты, как улыбаюсь, как смотрю. Эта женщина просто впитывает меня. Если бы было возможно, она бы, наверное, записала на диктофон мои интонации. Подхватила одно мое словечко и вставляет его, куда надо, и куда не надо.

Кассирша из "Магнита"

У нас в коммунальной квартире опять кавардак. Догадайтесь, почему? Шерше ля фам.

Долго наши парни выбирали себе соседку, и наконец-то выбрали. Бывает, женщина выглядит молодо, присмотришься, - а она старая. А есть наоборот: смотришь – старая, а присмотришься – она молодая. Вот второе – про нашу новую жилицу.

Как бы описать женщину сорока лет… Она уставшая – это главное в ее облике. Она недостаточно спит, и это делает ее кожу несвежей, она попивает – и от этого оплывают черты лица, она много курит, отчего голос ее становится рваным и сиплым. Она ходит по дому в старом халате, а под него зачем-то поддевает спортивные штаны. Даже в тридцатиградусную жару она в них.

Когда я встретила Свету в первый раз у нас на кухне, я ее так и увидела. А потом поняла, что взгляд мой слишком критичен. Мужчины смотрят по-другому. Судя по тому, как охотно наши парни выпивают с ней и принимают в свой круг, они видят ее природную худобу, подтянутый овал лица без второго подбородка и обвисших щек, светлые волосы и большие зеленые глаза.

Чей взгляд более верный?

По вечерам Света развешивает на сушилку для полотенец свои потные носки. Здесь же, под сушилкой, стоит стиральная машина. У Светы комната с балконом, где есть натянутые веревки. Постирать и высушить носки можно так, что этого никто не заметит, но не это ее цель. Мне кажется, цель Светы – сделать так, чтобы ни малейший кусочек ее жизни не прошел для нас незамеченным.

[Spoiler (click to open)]
После ужина Света бросает на кухне посуду с объедками. Объедки она счищает в раковину, сток забивается, и всю ночь в раковине стоит помойная вода. Убирать ей некогда, ведь она очень устает – работает в "Магните" кассиром. Впрочем, все это такие мелочи по сравнению с тем, что Света держит двух кошек, и блохи от них пошли по всей квартире. Кошачьи миски она моет в той же раковине и теми же тряпками, что и человеческую посуду. А иногда, не помыв, просто ставит миски на обеденный стол, насыпает своим кошками еды и уносит в комнату.

Сказать ей что-то по этому поводу я не вижу возможности, разве что максимально изолировать свою посуду и не есть за общим столом. Но от блох все равно никуда не денешься, да и от носков тоже.

Кроме двух кошек у нее есть еще сын лет 17-ти. Жил с ней, а потом куда-то исчез. Вместо него появился еще один, на вид, как сын, но держится не по-сыновнему. По вечерам они прогуливаются, держась за руки, чему-то смеются - я встретила их, возвращаясь с работы. Сын-2 застенчивый и худенький, не афиширует свое здесь пребывание. Только выйдет на кухню чаю вскипятить или в туалет и сразу юркнет в комнату. Вид у него такой, будто все существо его висит на волоске.

В один вечер Света пришла с работы, и он был дома. Она зачем-то стала выпивать с парнями на кухне, в то время как Сын-2 сидел в ее комнате совершенно трезвый. Парни наши к тому времени вернулись с шашлыков на бровях (я открывала им дверь, они даже ключом в скважину попасть не могли), поспали, немного протрезвели и накатили по-новой. Весь стол был уставлен бутылками с водкой. Я не пойму, они сразу из всех, что ли, пьют? Стояла еще бутылка коньяка, а в холодильнике много-много пива. Всё было так мирно и по-добрососедски.

Около 12-ти ночи я собралась идти в душ. Иду я, замотанная в полотенце, и вижу картину: на перекрестке, там где коридор расходится на туалет и кухню, стоит наш волосатый и Света со своим пареньком. Волосатый всей пятерней пытается схватить его за лицо и рычит: «Ты мусорскОй, да? Ты мусорскОй»? Глаза налиты кровью. На парне лица нет, но он не может бросить свою женщину и сбежать. Я спросила у Светы, что случилось. Оказывается, волосатый напился и начал стучать к ней в комнату, а парень сказал: «Прекратите стучать, иначе я вызову полицию».

Полиция здесь никому не выгодна, и мне в том числе – я живу без регистрации. Они хоть граждане РФ, а я иностранка, и меня в 24 часа вон из страны с запретом на въезд. Я попросила Свету уйти к себе в комнату и увести за собой парня, иначе волосатый не уймется. Она же, наоборот, стала его подзужживать, выкрикивая что-то язвительное. Я пошла в мужскую комнату и сказала: «Заберите Романа, иначе здесь будет полиция»! Парни лежали на кроватях полупьяные, но при слове полиция как будто протрезвели.

Дело в том, что все они сидельцы, и полиция им невыгодна еще больше, чем мне. Один из них вернулся из тюрьмы три недели назад, он у нас новенький. Парни стали уламывать (и в прямом и переносном смысле) Романа, но он только больше зверел. Я пошла в душ.

Когда я вернулась, все уже стихло. Ночью я проснулась от какого-то постукивания. Вышла в коридор: тот, который из тюрьмы вернулся, стучит в Светину дверь рукояткой ножа. Нож кухонный, большой, мы им хлеб нарезаем. Внутри комнаты слышу голос Романа, он по-прежнему рычит, но уже лениво, как будто устал. Утром я узнала, что они вломились в комнату Светы, барагозили там, а в 4 часа выгнали ее парня из дома – подняли с постели и швырнули за порог.

Они сами рассказали мне это, причем совершенно не стесняясь своего поступка, хохоча и вспоминая подробности. Им было так смешно. Как он не ожидал их прихода, как испугался, а потом летел, полуодетый, с лестницы. «А Света что»? - спросила я. «Легла спать».

Легла спать. Света спала до обеда, и Роман снова принялся стучаться к ней. Так и не дождавшись ответа, он выбил ей дверь.

Позвали хозяйку, она пришла с мужем, начали разбираться. Все вышли в общий коридор, поднялся шум, пошли угрозы. «Ты кто такой по жизни? – сказали парни хозяину - А ну пойдем, поговорим», - и увели его на кухню. «Ты переспала с Романом? – закричала хозяйка на Свету, - Признайся, ты спала с ним»?! Потом я услышала свое имя – кажется, у меня хотели взять свидетельские показания. Я закрылась на замок и решила ни за что не выходить.

Коты разбежались из открытой настежь комнаты, мяукали по всей квартире, голодные. Когда хозяева ушли, я приоткрыла дверь: в просвете коридора стояли Света с Романом, лицом к лицу, как в кинофильме, и что-то шептали друг другу.

Серафима

ВВ в тот день так и не приехал, а на следующий день пропала и Маша. Вместо себя она прислала мне руководителя, менеджера – девушку на букву С. Звали ее то ли Сяомина, то ли Симеона. Имя было простое, но вместе с тем необычное, как, впрочем, необычны для нашего уха все имена восточных людей. Я все время переспрашивала. Я думала: невозможно не запомнить такое простое имя, но каждый раз забывала. Поэтому буду называть ее просто Серафимой.

Раньше мне казалось, что у меня скулы выделяются, но когда я увидела свою новую начальницу, я поняла, что у меня нет скул. Между скулами Серафимы пролегла пустыня Сахара. Ширина их была такова, что на левую и правую части лица нужно было смотреть по отдельности – как я и делала, пока не привыкла глаза в кучку собирать. В остальном она была очень милой девушкой, в ней было что-то от упитанного, наевшегося манной каши котенка.

[Spoiler (click to open)]
Маша сказала, чтобы мы ждали ВВ, он должен заехать. Что такое ждать? Это значит, на лице держать улыбку, а на языке – скрипт, который мы должны были проговаривать по правилам нашего заведения каждому покупателю. Это одна из тех скороговорок, которые льют вам в уши во всех сетевых структурах, и хоть речь может идти о разных продуктах и услугах, эти спичи похожи между собой, как похожи уродцы от разных матерей. Слушать их невозможно, произносить тошнотворно. На лице покупателя в этот момент скука (в лучшем случае) или желание тебя убить (если человек торопится), на твоем лице – выражение робота, у которого эта функция встроена в мозг. Но какие-то высшие силы однажды внушили руководителям бизнесов, что это хорошо.

ВВ проверял точки не только на предмет чистоты и наполненности залов, но и на предмет соответствия стандартам обслуживания. Серафима как-то поняла, что от меня стандартов ожидать не стоит, поэтому крутилась на кассе, поминутно поглядывая на дверь. Вот только беда, она не знала, как наш босс выглядит, а распинаться перед каждым дядькой старше сорока было слишком утомительно.

Коллеги прислали ей фотографию ВВ по воцапу. На ней был мужчина за сорок: стрижка волосок к волоску, свежий цвет лица, серьезность – примерно так фотографируются кандидаты в президенты.

- Ты не узнаешь его по этой фотографии, - сказала я. - Она двадцатилетней давности.
- Ты видела его?
- Видела. Сейчас ВВ похож на рыбака – одного из тех, кто, рискуя жизнью, ловит рыбу на темном мартовском льду. Лицо его докрасна обожжено солнцем, а волосы уложены ветром. На теле какая-то одёжка. Он счастливо улыбается, как человек, поймавший большой улов.

Серафима призадумалась и стала присматриваться к мужчинам постарше, которые напоминают нищебродов. Она поставила выпекать круассаны и сожгла всю партию до углей. Поставила новую, и тоже сожгла. Кстати, интересный момент: если круассаны сожжет менеджер, он их просто списывает, если я – плачу свои деньги.

ВВ так и не явился, напрасны были волнения, зато на следующий день выяснилось, что у нас не хватает молока. Кофемашина остановилась из-за того, что молочный контейнер был пуст. Заполнить его было нечем – вместо 4-5 ящиков, которые требовались для точки с нашей проходимостью, Серафима заказала два. Я спросила: «Сколько ты работаешь в менеджерах»? – «Полтора года». Я работаю меньше двух месяцев кассиром, но по потоку людей могу определить, сколько нужно молока. В любом случае, два ящика – это убийственно. Ну закажи про запас, если не можешь сообразить, нам привозят молоко длительного хранения, ничего с ним не будет.

Выручка остановилась на сорока тысячах. Наш план был сто восемнадцать. Серафима побежала в ближайший магазин за молоком, притащила две сумки, но зря. По бизнес-центру (наши основные клиенты) быстро разошлось, что у нас не работает кофемашина, и поток посетителей прекратился, все пошли в соседнее кафе. Если мы не сделаем к вечеру хотя бы 80 тысяч, опять жди Маши. Серафима заметалась, на нее наша управляющая производила примерно то же впечатление, что и на меня.

Я думала, недостача молока – случайность, Серафима просто переволновалась из-за ВВ и забыла. Но дальше у нас пошло, как по накатанной. На следующий день моя начальница забыла заказать лапшу. У нас в меню был легкий суп, на вывеске он обозначался «Лапша с грибами». Для него привозили отдельно грибной бульон и отдельно лапшу в пакетиках. Мы должны были фасовать ее по порционным стаканчикам, разогревать бульон и перед подачей смешивать все это. Но как продавать «Лапшу» без лапши?

- Может, убрать с вывески? - спросила я.
- Нельзя. Будет большое списание и недовыручка.
- А что делать?
- Ну ты просто наливай им, когда попросят, бульон. Там лук длинный, пусть думают, что это лапша.

И люди думали. Мы продали всю кастрюлю, десять литров, никто претензий не заявил. Велика сила печатного слова! Человеку достаточно прочесть, что он ест лапшу, и он почувствует вкус лапши. Даже отсутствие заявленного продукта его не смутит.

Следующим пострадал суп Суимоно. В меню он обозначался как «Японский суп с рыбой». В состав его входили: рис, грибы, водоросли, креветочный бульон и отварная семга. Интересно, что люди принимали за семгу: водоросли или рис? Грибочки там были совсем крохотные, черненькие, со шляпками и ножками.

Видимо, наученная опытом с молоком, Серафима заказала миндальный крем для круассанов на неделю вперед. Только срок хранения у него был сутки. Естественно, там не миндаль был в составе, а обыкновенная арахисовая крошка, перемешанная со сладкой манной кашей. Этот крем я должна была закладывать внутрь круассанов, а сверху присыпать миндалем (арахисовыми лепестками).

Этот вид круассанов крайне нездоровый – непонятно, почему его продают в кафе здорового питания. Технология изготовления такова: выпекаешь круассан, замораживаешь его; после заморозки разрезаешь на две половинки вдоль, густо промазываешь «миндальным» кремом внутри и снаружи и вновь выпекаешь; готовый круассан посыпаешь сверху сахарной пудрой. Менеджеры следили, чтобы сахарная пудра лежала плотным слоем чуть ли не в палец толщиной. Два раза запеченный, с немереным количеством сахара, с жареным арахисом – такой круассан лучший друг гастрита и панкреатита. Еще и с просроченным кремом. Неделю я лепила эти зловещие пирожки, - надеюсь, никто не отравился.

В этом кафе я поняла, что людям можно скормить всё. И поговорка «пипл схавает» она в прямом смысле слова тоже работает.

Так вот, рыбный суп. В следующий раз, когда она забыла заказать рыбу, мы решили ее купить. Верней, это Серафиме пришла в голову идея: взять вместо отварной семги баночку консервированной скумбрии и разложить по стаканчикам. Она и в магазин сбегала, и раскладывать взялась. А пока раскладывала, ела ее немножко. Тут же из баночки, руками. Кусочек себе в рот положит, кусочек в стакан для клиента. Подошел покупатель, купил круассан, она его быстренько рассчитала и снова за работу. А человек возмутился: как это она деньги руками берет, потом продукты, потом что-то в рот себе сует, а потом в стаканчик. Но возмутился он молча, молча сфотографировал все это на телефон и отправил жалобу на самый верх.

Началось разбирательство.. Опять Маша, ВВ, ожидание, страх, слезы. Но Серафиму не уволили.

– Тебе нравится твоя работа? – спросила я.
– Да, очень.
– А что именно тебе нравится?
– Общение с людьми. Здесь музыка, всегда весело. Я многому научилась здесь.
– Например, чему?
– Преодолевать трудности.
– Хочешь и дальше здесь оставаться?
– Да. Хочу дорасти до управляющей как минимум. Ты знаешь, что Маша и все наши управляющие с низов начинали?
– Догадываюсь.
– Маша сделала карьеру за шесть лет. Шесть лет назад она была еще кассиршей!
– Это заметно.
– А мне всего двадцать два. К тридцати годам я добьюсь большего.
– Тебе не страшно остаться здесь еще на восемь лет, по 14 часов каждый день говорить скороговорки и выполнять бесконечное количество однообразных операций?
– Я буду строить свою карьеру!
– Но у тебя не будет времени строить свою личность. Книги читать, думать о них. Смотреть смысловые фильмы. Слушать хорошую музыку.
– Что?

Алина

Все-таки центровое кафе есть центровое – там чистота до блеска. Когда меня перевели на окраинное, я оценила, какая может быть разница между двумя заведениями в одной и той же сети. Да и не сказать, чтоб совсем на окраину меня кинули – на Аэропорт, станцию метро.

Как я поняла, в московском общепите сотрудников редко увольняют – слишком большая в них нужда. Если ты звезд с неба не хватаешь, но человек адекватный, тебя попытаются приспособить на какие-нибудь подходящие или временные работы. В целом я была довольна, что меня сослали подальше от нашей толчеи – мне уже этот нескончаемый поток желающих поесть по ночам снился.

Накануне вечером смотрю: шесть пропущенных от директора.

Перезваниваю:

- Что случилось?
- Юля, ты же выйдешь завтра на новую точку?
- Выйду, конечно.
- Ты уж выйди, пожалуйста! Не подводи нас. Там руководитель переживает, что работать будет некому.

Надо же, какая во мне нужда. Видать, там кризис кадров почище, чем у нас был в начале осени.

Дали мне адрес, я поехала. В семь часов утра в конце октября холодина, ветер - ищу кафе в темноте. Меня встретила девушка-азиатка, ласковая, как зайчик, по-русски говорит с сильным акцентом. «Проходите, раздевайтесь, вот ваша рубашка, - дает мне белую рубашку, - пойдемте, я вам все покажу».

Прошли мы на кассовую зону… там ни к чему притронуться нельзя. Все липкое, замызганное. Кофе-машины не моются годами, духовой шкаф из сияющего стального превратился в мутно-серый с коричневыми блямбами, холодильники в потеках, раковина – о ней будет отдельный разговор. А посуда! Кое-как помытые кастрюли для супов – по стенкам внутри присохли кусочки чего-то вчерашнего (позавчерашнего?), соковыжималка, из которой идет кислый запах, а вокруг кружатся мошки. Здесь вообще бывают санитарно-гигиенические проверки? Кассовые аппараты и барная стойка заляпаны каплями сиропа, сгущенки и варенья. Я плохо понимала, что мне объясняет китаянка (назовем ее так) – я мысленно прикасалась ко всем этим поверхностям и думала, как мне здесь дальше быть.

Вдруг из стеклянной двери, как из зазеркалья, прорвалась какая-то девушка. Позже, присмотревшись к ней, я увидела, что была она тоже как будто стеклянной: очень тонкая, просвечивающаяся кожа и прозрачно-холодные глаза.

[Spoiler (click to open)]
- А, пришла, - сказала она, недобро взглянув на нас.

Я совсем поникла, предчувствуя встречу с мегерой-начальницей. Девушка скрылась в офисе, а китаянка сказала: «Пойдем, познакомишься с Алиной».

Офис – так называлась комнатка, где мы переодевались перед работой. Она помещала в себе: раздевалку, склад расходных материалов, стол и стул руководителя с компьютером и офисной техникой, сейф, лестницу-стремянку, ящик со слесарными инструментами и ворох картонных ошмётков, которые лень вынести на мусорник. Это был пятачок, в котором ты бочком протискивался между коробок и стеллажей с одноразовой посудой, а если начальница вдруг сидела за своим столом, ей приходилось привставать и отодвигать стул.

Алина стояла в лифчике и пыталась попасть руками в рукава рубашки.

- Здравствуйте, я ваш новый кассир, - сказала я.
- Как зовут?
- Юля.
- Меня Алина. Откуда ты?
- С Украины.
- Я из Белоруссии. А где эта грязная чурка?

Офис у нас был буквой «Г», китаянка стояла за поворотом в шаге от нас. Я покосилась на нее. На лице ее ничего не проявилось, но не было сомнений, что она все услышала.

Алина застегнула рубашку на скромной, но довольно высокой груди. Ей было лет 25, это была блондинка с тонкими чертами лица.

- Пошли.

Мы прошли мимо молчащей китаянки. Алина шагала впереди с таким видом, будто сейчас кого-то пнет.

- Она должна была сегодня уехать, у нее первый день отпуска. Собиралась на месяц в свою чуркобесию.

Мы зашли в кассовую зону.

- Видишь? – спросила Алина, окидывая взглядом вокруг.
- Да.
- Представляешь, вчера клиент нашел комара в фунчозе, жирного, крупного, принес нам его на ложечке, а она: хахаха, мясо!
- Почему ты ее не уволишь?
- Я? Так она директор.

Я посмотрела на Алину. Она деловито разбирала ящики с заготовками, которые каждый день привозят грузчики до нашего прихода: яблоки и морковь для сока, упаковки замороженных круассанов, маффины, печенье, запаянные в пленку супы…

- А ты кто?
- Я кассир.
- Алина… Ты не боишься, что она тебя уволит?
- Она? Меня? Да кто в этой дыре работать согласится? Ты знаешь, что мы тут по 14 часов как кони пашем? Посуду моем сами и пол, и туалет, и урны чистим. И мешки на мусорку таскаем, как проклятые целый день. У нас уборщицы нет! Повара у нас нет, все на кассира скинули. Заготовки вон, - она кивнула на пекеты супов и смузи – сами бодяжим.

Тут я поняла, что меня ждет.

- ААА! – закричала Алина. Она подтащила к мойке ящик яблок и хотела ссыпать их туда. – Видишь? Видишь?

Я видела. На жестяном дне, покрытом слоем жира, большой белой кляксой лежала присохшая с вечера блевотина. Было похоже на то, будто кого-то стошнило, человек рыгнул, да так и не смыл за собой.

- Она вчера закрывалась, вылила банановый смузи по списанию, и даже не ополоснула! Она всегда так, всегда! Кофе пьет сразу из пяти чашек, наставит по всем столам, ходи за ней, собирай! Разольет, уронит, рассыпет – никогда не уберет, я за ней, как рабыня, хожу, всю грязь подтираю. Посмотри, до чего она бар довела!

Алина пустила струю горячей воды так яростно, будто хотела утопить это кафе в кипятке.

Китаянка стояла сзади и смотрела на нас.

- Алина.. – шепнула я.
- Алина, - сказала китаянка.
- Что?
- Можешь идти домой, ты уволена.
- Пошла в жопу.

Она отвернулась и начала мыть яблоки.

- Отдай Юле ключ и можешь идти.

Алина как будто не слышала.

- Твой день не будет оплачен.

На этот раз она повернулась.

- Что ты сказала? Ты кто такая? – Алина пошла на китаянку. – Ты кто такая, я тебя спрашиваю? Если тут кто-то и может меня уволить, то только управляющая, только она. А ты здесь никто. Запомнила? Никто твое имя.
- Ты уволена по распоряжению управляющей.
- Пусть она сама позвонит мне и скажет.
- Она не будет звонить.
- Тогда я не уйду.
- Твой день не будет оплачен.

Алина вышла на крыльцо с телефоном. Сквозь стеклянную дверь я видела, как нервно дергается ее лицо. Говорила она долго – кажется, кричала. Потом зашла внутрь, быстро переоделась в офисе, собрала вещи и направилась к выходу. Проходя мимо меня, Алина швырнула на барную стойку электронную карту-ключ от офиса.

- Это потому, что тебя нужно было пристроить, - сказала она и вышла, не прощаясь.