Category: еда

Category was added automatically. Read all entries about "еда".

Люся

Некоторые мои знакомства в общежитии начинались со скандалов (как с белорусом, например). Скандалила не я, но я оказывалась каким-то образом втянутой и даже притянутой за уши.

Утром, опять сидя в столовой, я услышала чьи-то крики. Было похоже на то, что орут две бабы. Ну орут, и пусть, я смотреть не пойду. Только крики становились все зловещей. Иногда казалось, так не может кричать человеческое существо, это было что-то звериное, как если бы, например, хищное животное научилось произносить отдельные звуки человеческой речи. В пустой столовой эхо отражало эти звуки от голых стен и высоких потолков. Было жутко. Хотелось сходить и убедиться, что никому там кишки на локоть не наматывают, но я удержала себя.

Скандал сам пришел ко мне. Вбежала девушка, и прямо к моему столу: «Помогите, помогите![Spoiler (click to open)] – она умоляла меня шепотом и даже ладони сложила, как будто молится, - помогите мне перенести вещи». Девушка эта имела телосложение здорового мужика, так что непонятно было, зачем ей моя помощь. Кроме массивных плеч о мужике напоминали бритые виски и прическа типа отросшего ирокеза. Забегая вперед, скажу, что она занималась боксом. Я, конечно, пошла, потому что выглядела девушка не совсем нормальной. Ее крупно трясло от испуга - казалось, еще минута и она лишится чувств.


Мы приблизились к комнате, где она жила – дверь стояла открытой настежь – и я тоже чуть не лишилась чувств. По комнате металась пожилая женщина смуглой наружности и в припадке ярости издавала животные завывания. Если прислушаться, в них можно было различить проклятия и стоны о попранной чести. Ну, это я обобщаю, потому что написать все, что там проговаривалось, невозможно даже под знаком 18+. Люди вообще не должны такого читать и слышать, они таких выражений знать не должны, если хотят оставаться людьми. Это не русский мат, который может быть задорным и незлобивым, это было нечто инфернальное, как канализационные отложения, как внутренности трупа, как гной и тление плоти.

Я не смогла войти в эту комнату, как ни просила меня Люся, и не потому что там бесновалась женщина с черными космами. Нет, я знала, что она меня не тронет, но мне было страшно попасть в пространство, где в воздухе висело вот это. Я остановилась в двух шагах от двери.

У Люси было много вещей. Она работала в клининге, каждый месяц им выдавали моющие средства и расходные материалы. Все это скапливалось, складывалось, заполоняло углы и место под кроватью. Носить было тяжело. Мы расстелили за порогом комнаты покрывало, Люся, насмелившись зайти, выбрасывала наружу бутылочки, баночки, пакетики, я сгребала их в одну кучу, а потом мы волочили этот узел к нам. Я не спрашивала, что случилось, а Люся не спрашивала, можно ли переселиться в нашу комнату – само собой понималось, что сейчас хоть куда-нибудь, а там разберемся.

Женщина продолжала метаться, и накал ее завываний не спадал. Я думала, человек так не может, у него должны лопнуть жилы, порваться голосовые связки или отключиться мозг от сильного стресса, но с ней ничего такого не происходило. Казалось, мы только добавили ей огоньку своим присутствием.

Ее звали Тамара, она приехала из Чечни ухаживать за своим сыном. Лом (так его звали, это не кличка) не был больным или немощным – наоборот, здоровый такой парень, работал охранником. Но почему-то считалось, что он себе покушать приготовить не может, одежду не может постирать, погладить, не знает как посуду за собой помыть. После работы мужчина должен отдыхать, а не заниматься бытом.

Как-то Люся поссорилась с Тамарой. Не знаю точно, за что, но в общежитии можно за тряпку поссориться, за веревочку, за коврик, за мусорный пакет. Люся начала выговаривать Тамаре, что она здесь не хозяйка, что нечего тут права качать и вообще, ее территория – это ее кровать, все остальное пространство – общее. Женщины стали наступать друг на друга, как борцы сумо, неожиданно зашел Лом и все это увидел.

Он толкнул Люсю, она упала на кровать, Лом занес над ней руку. «Еще раз тронешь мать – сказал он, - тебе не жить». Я спросила: «Почему ты уже тогда не обратилась в полицию? Тебе угрожали, к тебе применили насильственные действия.» – «Ты что, не знаешь? – ответила Люся, - он же любовник Ирочки».

Белорусы

Чипсы я сменила на кефир и булочку. После работы старалась успевать в «Пятерочку» и покупала там себе ужин. В столовой сероватый свет, зеленые панели, страшно-розовые шторы в рюшечках и пластиковые цветы в углу. В начале 12-го здесь уже никого нет.

Вдруг слышу – по коридору тащат тело. Тело пыхтит и упирается, а тот, кто тащит, матерится сквозь зубы. Выхожу на эти звуки и вижу: прямо мимо меня молодой парень волочет по полу старика. Он держит его за шиворот, старик извивается и хрипит, придушенный.

Collapse )

Бабье царство

(Продолжение вчерашнего)


Алкоголь в общежитии под запретом. Возвращаюсь в комнату и угощаю девочек, кто есть. Феруза уже упорхнула, остались Надя и Катерина.

Катерина – девушка-футболист. Впервые я увидела ее спящей: она лежала на кровати, гладкая и тонкая, как выточенная костяная фигурка. Мне сразу стало понятно, что Катерина занимается каким-то видом спорта, только непонятно было, каким. На лице ни жиринки, только скулы и глаза. Мышцы не просматриваются – значит не фитоняшка. Не баскетболистка (небольшой рост). Пловчиха? Но плечи острые, мальчиковые, грудей нет.

Потом только в разговоре услышала, что говорит она о футболе, и еще у нее под кроватью катались футбольные мячи. Катерина работает тренером в детской команде и сама играет в женской сборной.

Надя – девушка без лица. Я не знаю, как при общей миловидности черт сделать так, чтобы выглядеть безликой, но она это сделала. В чем секрет ее незаметности? Ведь у нее шикарные черные волосы, вьющиеся ниже плеч и светло-голубые глаза. Я никогда не видела ее ни с одним мужчиной, по телефону она говорит только с мамой, папой и братом, а ведь девушке уже 35.

Мы угостились фруктами, но девушки как-то скромно ели, подозрительно поглядывая на меня.

Наверное, они рассказали нашим женщинам, что Заур приносил фрукты, и вечером Ольга, как самая бесцеремонная, устроила мне допрос. Я зашла, когда все уже были в сборе, и в наступившей тишине она спросила:

- Юля, а ты с кем-нибудь в кафе познакомилась?
Collapse )

Утро в общежитии

Суббота в общежитии - самый суетливый день. Все внезапно являются с работ, и ты с удивлением отмечаешь, что, прожив здесь месяц, видишь кого-то впервые. На кухне незнакомая женщина в пижаме что-то готовит в большом сотейнике. Рядом мужчина варит себе кашку. Овсянка у него сбегает, он ловит ее по всей плите. Мужчина седой и неловкий, стесняется нас. Женщина тут же берет над ним шефство и поясняет, как надо обращаться с кашей, чтобы она варилась, а не сгорала и не бегала.

- Мы не мешаем вам? – спрашивает она неожиданно.

Я ловлю себя на том, что почти бесцеремонно разглядываю эту пару.
Collapse )

Наталья

Только шикарная женщина может носить это имя.

Ее кровать, занавешенная тряпкой под видом шторки, стоит позади моей. Поверх тряпки висит полотенце, вязаная кофта, лифчик (каждая чашечка размером с кастрюльку), поясок от халата. Если заглянуть внутрь, - там подвешена корзинка, куда Наталья кладет телефон и всякие мелочи, и узкая полочка у стенки, где стоит косметика. Темно и влажно. В берлоге этой ворочается тело килограмм более ста.

Наталья жалуется, что мужчины, проходя по коридору, не уступают ей дорогу. Я думаю, она кокетничает, или же мужчины пытаются таким образом заигрывать с ней, потому что не уступить ей дорогу, это все равно, что по своей воле врезаться в танк. Она идет, широко расставив ноги, как моряк по палубе, опасно раскачивается из стороны в сторону. Я пыталась как-то скопировать ее походку – хотела понять, что чувствует человек, который ходит так, и не смогла.
Collapse )

Как я работала в кафе

По природе я не косорукая. Когда я работала в ателье, мне доверяли самые тонкие операции, как-то вытачивание уголков в воротниках мужских рубашек, изготовление кармана-листочки, отделочные строчки; но когда я пришла в это кафе, со мной что-то случилось. Говорят, например: залей молока в контейнер. Я открываю пакет молока.. ну как открываю – надпиливаю его тупыми ножницами (шелуха от картона попадет в конечном счете клиенту в стакан), в пакете что-то булькает, как живое, и выплескивается на стол, на пол, в бункер кофемашины, где стоит емкость для молока. В результате молоко везде, но только не там, где ему надо быть.

Это потом я научилась, что сначала надо отбить пакету «ушки» - стукнуть его пару раз головой об стол, и тогда он сам поднимает два треугольничка по бокам, как собака уши. Одно из них ты срезаешь, и молоко льется свободно и легко туда, куда ты его направишь. А пока.. я вытираю тряпкой стол, кофемашину, контейнер и иду за шваброй. Наш директор, Вера, наблюдает за мной, я слышу ее шепот: «Выть хочется». Ведро с водой стоит на кухне у входа, я полощу в нем швабру, вынимаю ее, черенком нечаянно задеваю часы, висящие над дверью, они падают и разбиваются. Заходит директор. Она уже ничего не говорит, только смотрит.

[Spoiler (click to open)]
Вытираю пол. Осколки часов собрал кто-то из поваров – мне некогда, нужно срочно становиться за кассу. Пока я возилась со всем этим, набежала тьма людей.

И, тем не менее, меня не увольняют. Даже не ругают особо, потому что работать некому. Я то и дело слышу, как наша менеджер злобно кричит в трубку: «Не бросайте на меня доставку, у меня нет кассиров»! «Нет кассиров, мы сами стоим на кассе»! И это правда. Четыре кассы обслуживают: директор, менеджер, старший менеджер и я.

Иногда нам в помощь приходит девушка, но она студентка и может работать лишь ограниченное к-во часов, когда ей удобно. Я все никак не могу понять: как это, нет кассиров? Ну вот меня же нашли. Толпы и тьмы гастарбайтеров едут каждый день в Москву в поисках денег, и среди них ни одного кассира? Дворники, посудомойщицы, повара, швеи – только не кассиры. А где они, кассиры? На Луне, на другой планете?

Все это заботит меня не на шутку, ведь работать приходится по 16 часов в сутки. Сказали, возьмем еще кого-нибудь, тогда дадим отдохнуть. Но когда же? Я была на грани истерики от недосыпания и усталости. Директор просила менеджеров: девочки, отпустите Юлю пораньше. Отпустили. Даже такой кассир, как я, на вес золота.

А кассир я, прямо скажем, особенный – как бывают особенные дети. Дело в том, что я не различаю деньги. Я не вижу их, не могу держать в руках. Почти все покупатели расплачиваются картой, но примерно десятая часть – наличными. И вот эти наличные меня сводят с ума. Сумму чека подсчитывает кассовый аппарат, он же выдает на экран, сколько давать сдачи. Но купюры-то отлистываю я! А еще мелочь. Особенно, когда приходят с пятитысячной за чашкой кофе.

Ящик с деньгами открывается автоматически, когда высвечивается сумма сдачи. Я наклоняюсь низко-низко, чтобы почти касаться его носом, и рассматриваю купюры. Директор Вера в это время рассматривает меня. Они все серо-сиреневенькие, одинаковые, только циферки на них разные. Да, каждый вид купюры лежит в отдельном ящичке, но менеджеры ведь могли и ошибиться, сортируя их. Поэтому нужно видеть точно, что берешь. Однажды я нашла 500-ку в 50-ках и наоборот. Если случится недостача, докладывать будешь ты.

Я приглядываюсь, набираю нужное количество денег, пересчитываю. Кладу перед покупателем на стойку, пересчитываю еще раз вслух. Он ждет.

- Девушка, да я уже сосчитал! - говорит раздраженно. Утро, он спешит на работу.

От его окрика мелочь просыпается у меня между пальцев. Собираю.

- Я не посчитала, – отвечаю я.

И начинаю все с начала. Руки мои дрожат.

Иные покупатели смотрели терпеливо, иные – как на чудо (мягко говоря).

- Юля! Зачем ты так низко наклоняешься к деньгам? – спрашивает директор. – Ты что им, поклоны бьешь?! Человек стоит, ждет, а ты скрылась за кассой и что-то шепчешь!

Я пытаюсь оправдаться тем, что плохо вижу. А сама думаю: я ведь действительно деньгам поклоны бью, чтобы они меня не подвели.

Наверное, от страха проторговаться я начала обсчитывать покупателей. Менеджер снимает кассу, а у меня +100 +200. Меня отругали. Могут пойти жалобы, и придется писать объяснительную в службу безопасности. После этого я стала обсчитывать себя. Один мужчина вернул мне 300 рублей.

Бывали и безналичные просчеты. Например, человек набирает еды тысячи на полторы – с собой. Ты ему упаковываешь, он прикладывает карту к терминалу. В это время ты обслуживаешь уже следующего, а этот – скрывается в дверях. Потом смотришь на экран – оплата не прошла, «недостаточно средств» или «технические неисправности». Бежишь за ним на улицу, выглядываешь в толпе. Хорошо, если он пешком, а не сел в машину и уехал.

Какао

Этот мужчина единственный, кому я улыбаюсь с порога. Он входит застенчиво, покачивая бедрами. На нем бабушкина кофта на пуговицах и дедушкины брюки. Когда-то, лет тридцать назад, они носились со стрелками, следы которых сохранились еще до сих пор. Менеджер Лиана при виде его выскакивает из-за кассы и скрывается в подсобке.

Мужчина замечает гримасу отвращения на ее лице. Он готов к этому, но каждый раз ему больно. И эта боль от столкновения с грубостью мира отпечаталась навсегда в его чертах. Робко подходит он к прилавку, робко оглядывает круассаны, рулеты, пеканы; подняв голову, изучает меню напитков.

Наше меню он видит, наверное, в сотый раз, потому что работает в бизнес-центре, примыкающем к кафе. Он даже пальто не надевает, заходя, ведь пройти тут всего два шага. Прочитав список чаёв-кофеёв и согревающих витаминных напитков, он просит тихо: «К-какао..»

[Spoiler (click to open)]
Конечно же, какао – напиток, который любят женщины и дети, другого заказа я не жду. Не жалея, я кладу ему какао-порошка, не как положено по норме, а в полтора раза больше, чтобы получился настоящий шоколад, наливаю молоко и взбиваю все это струей пара. Я придерживаю питчер (специальная железная кружечка) ладонью, чтобы вовремя уловить момент, когда он станет умеренно-горячий. Переливаю в стакан, подаю. Но момент угадан неверно. Отхлебнув маленький глоточек, мужчина делает обиженное лицо и говорит: «Какао недостаточно подогрет».

Я забираю у него стакан, вновь подставляю его под струю пара. Как бы не промахнуться со временем и поймать те доли секунды, которые сделают какао горячим, но не слишком.

Нужно видеть моего клиента в эту минуту! Он отходит немного в сторону. Он стыдится и смотрит в пол. Ему и неловко, что он утрудил меня, и обидно за то, что я отнеслась к нему, к его вкусу, без должного внимания, и досадно, что не смог смолчать. Ему некуда девать руки, ему беспокойно. Он жалко перебирает свои пальчики, затем по-особому складывает маленькие белые ладошки и прижимает их к груди.

В нем есть какая-то обмяклость и вековая лень, как у постаревшей кошки. Он и правда стареет. Каштановые кудельки на лбу покрываются пока еще невидимой сединой, кожа мучнистая, овал лица уже начинает оплывать. Около губ складочки грусти. Только глазки-васильки смотрят еще нежно, юно.

Подаю улучшенный какао. После второй пробы в глазах мужчины что-то вздрагивает, и он протягивает мне стакан со словами: «Какао перегрет».

- Подуй, бляяядь! – шепчет менеджер, наблюдая нас в камеру. До того, как я пришла в кафе, она обслуживала этого клиента год, и знает весь процесс в тонкостях.

- Добавить немного холодного молока или льда? – спрашиваю я.
- Молока, я думаю, будет более органично.

Он становится ко мне полубоком и старается не смотреть. Не смотреть, но одним глазком подглядывать, что я там делаю с его стаканом, и не добавила ли вместо молока яду. Чувствуется, что чего-то такого он ждет. На ресницах его вот-вот задрожит слезинка.

В нем живет девичий стыд. Это очень недолговечное чувство, присущее девушкам лет 14-ти. Как только они появляются в людном месте, им начинает казаться, что на них все смотрят (отчасти так оно и есть), что все их оценивают и даже мысленно раздевают. Эта гамма эмоций так отчетливо пробегает по лицу моего клиента, что мне хочется как можно быстрей вручить ему обновленный какао и прекратить эти страдания. С каждой секундой ожидания его мучительная застенчивость усиливается. Ему хочется утвердить свое право на хороший сервис, но и провалиться на этом месте одновременно.

Но вот какао готов. Теперь мы выбираем круассан. Из девяти, лежащих на витрине, не подошел ни один. Первый перепечен, другой недопечен, третий неровный, четвертый разваливается, на пятом мало сахарной пудры, на шестом недостаточно миндаля, седьмой слишком маленький, восьмой выглядит вчерашним, а девятый… девятый не может быть хорошим, если все предыдущие плохие. Наконец, он останавливается на пекане с кленовым сиропом и с сомнением, нетвердыми шагами удаляется в соседний зал за столик.

По прошествии десяти минут он вновь возникает передо мной. Ничего не заказывая, стоит молчаливым укором.

- Какао оказался не то чтобы холодным… - заговаривает он, когда я обращаю на него внимание, - а, как бы это сказать… он был теплым. Я выпил его залпом. Мне кажется, это все-таки неправильно, когда какао выпивается залпом. Мне кажется, какао нужно пить мелкими глоточками, так, чтобы ощутить вкус, но вместе с тем не обжечь горло. Ну и конечно, недостаточно подогретый какао не доставляет такого удовольствия…

Не знаю, как какао, но мой клиент доставляет мне огромное удовольствие. Никогда я не встречала, чтобы у взрослого человека было такое беззащитное лицо. Не в том смысле, что он чувствует себя в опасности, а в том, что он совершенно не прячет своих чувств. Не умеет их прятать, не научился. Я думаю, примерно так должен бы выглядеть Идиот из одноименного романа Достоевского, и если бы я снимала фильм по книге, я пригласила бы этого персонажа без кинопроб.

Я разговариваю с ним – я играю с ним, как с котеночком. Я искренне хочу порадовать его. Он недоверчив, обидчив, раним. Никогда мне не надоест наблюдать за этим необычным существом. Бывает, что с первого раза удается найти нужную температуру какао, он быстро выпивает его, уходит, и тогда я остаюсь немного разочарованной – игры не получилось. Как непохожи на него холеные молодые люди, которые приходят из его бизнес-центра, – как они веселы, здоровы, одинаковы и скучны. Какао никогда не ходит с ними, всегда один. Иногда он пытается улыбнуться мне, чуть-чуть, краешком губ, но у него плохо получается – он похож на собачку, которую долго били, а потом протянули мясной кусочек.

Я люблю его. Но я ничуть не обманываюсь насчет его взаимности – он видит меня как меньшее из зол, и только. А однажды он заказал чай. Я подумала, что-то должно случиться. И правда, вскоре случилось так, что я ушла из кафе, а на мое место поступила новая девушка. Три дня я стажировала ее. При первой же встрече она посмотрела на Какао взглядом, под которым он сжался и постарел. Я вышла из-за прилавка, чтобы не видеть дальнейшей сцены.

Иностранцы

Кафе располагалось в популярном месте. Рядом университет, к нам валили толпы студентов, много иностранцев. На всех трех собеседованиях, где мне задавали разные глупые вопросы, никто не удосужился предупредить: тебе нужно будет общаться с посетителями на английском, знаешь ли ты этот язык? А я его не знаю, не знаю.

[Spoiler (click to open)]
Когда впервые увидела, как к соседней кассе подошли англоговорящие и чего-то там заказывают, я оцепенела. А если сейчас подойдут ко мне? Мимо проходила наша менеджер.

- Я не знаю английского… - прошептала я ей убито.
- И что?
- А.. как с ними общаться?
- Да как-нибудь! – и быстро пошла куда-то.

У нее много дел, еще заниматься такими пустяками.

Рядом со мной стояла девушка-кассир и чесала на английском, как на родном. К ней подошли американцы в мятых рубашках. Здоровые такие парни, но одежду свою они не гладят. Видно, что вытащили рубашку из машинки, бросили на сушилку, с неделю она еще повалялась в куче белья, приобретя характерные заломы, а сегодня о ней вспомнили, достали и надели. Такое у них было всё: рубашки, футболки, кофты и штаны.

Но это молодые американцы, сорокалетние выглядят совсем по-другому. Если видите в толпе зашморганного мужичонку, похожего то ли на электрика, то ли на водопроводчика, - одним словом, на человека, трудом праведным добывающего свой хлеб, - это американец. Он стоит, понурившись, смотрит безнадежно. Обратишься к нему – улыбнется несчастно, как будто ты ему копеечку подал. Так и хочется прижать его к груди и сказать «все будет хорошо, все наладится». У них черные курточки, серые штаны и помятые лица. Это не та помятость, которая бывает у наших мужиков после пьянки, и которая проходит через день-два, нет – это помятость от грустных мыслей и тяжелой судьбы, и она навсегда. Обветренная, неухоженная кожа, и даже у худых какое-то обвисшее лицо, как будто мясу тяжело держаться на костях черепа. Иметь с американцами дело легко – они всегда всем довольны, готовы подождать, прекрасно знают русский, хорошо ориентируются в ассортименте кафе и сами подсказывают мне некоторые блюда и напитки.

Ко мне часто подходил один итальянец – юноша с пухлыми розовыми губами. Глаза его, чистые, голубые, смотрели так нежно, как будто я его любимая. Прекрасный белокожий блондин. Не знает русского, да это и не нужно, мы объясняемся взглядами. С невыразимой грацией он говорит всегда одно и то же: «Латтэ стандарт, круассан стандарт», - это значит, ему надо налить кофе-латте 0,5 л. без всяких добавок и дать обычный круассан без начинки. Пока я собираю ему заказ, он достает из сумочки бледно-розовую помаду и подкрашивает губы. Такие губы, наверное, были у самой Венеры, а может, и у нее не было таких. Юноша берет кофе, улыбается, говорит: «Спа-си-бо», но не сразу уходит, а еще немного смотрит мне в глаза, как будто хочет остановить это прекрасное мгновенье.

Французы были с иголочки. Ни тени небрежности: галстук, костюм, шляпа, пальто. Аккуратно подстриженная бородка или усы. Впрочем, мне встречались лишь пожилые, возможно, это их черта. Любезны, милы, делают комплименты. Улыбаются, но не как американцы, а как будто любуются тобой, собой, едой, обстановкой в кафе, да и всем миром.

Если у меня и были трудности в этом кафе, то не с иностранцами. Только не с ними. И не было ни малейшей проблемы в том, что я не знаю английского. Они, казалось, сами рады этому, и готовы стоять, объясняться жестами и взглядами. С ними действительно можно общаться «как-нибудь», они такие милашки!